Эдгар По
Шрифт:
В той же комнате, где По, сидел и сам главный редактор, мистер Уайт, коренастый джентльмен средних лет с добродушным румяным лицом. Сюда то и дело заглядывали посетители - местные литературные знаменитости, печатавшиеся на страницах журнала, - чтобы поболтать или попросить о какой-нибудь услуге. Из передней комнаты слышался шотландский говор метранпажей Уильяма Макфарленда и Джона Фергюссона, укладывающих матрицы на круглые черные пластины прессов или колдующих над квадратными ячейками наборной кассы. На вбитых в стену ржавых крюках висели гранки. Ежедневная почта была очень обильна и большей частью сваливалась в кучу на стол По. Книг на рецензию присылали много, и молодому редактору приходилось работать не покладая рук.
Как правило, По сидел в редакции один, так как мистер Уайт, уверившись в литературных талантах своего помощника, проводил почти все время, разъезжая по штату в поисках желающих подписаться на его журнал. К приходу По подписчиков было всего 700 че
[159]
ловек.
Исподволь к нему уже подбиралась тоска. Если бы только миссис Клемм и Вирджиния могли приехать жить к нему! Может быть, позже? Ведь пока что ему платили всего 10 долларов в неделю.
Вскоре из Балтимора пришли известия, превратившие уныние в отчаяние. Воспользовавшись его отсутствием, брат миссис Клемм, Нельсон По, пытался расстроить его помолвку с Вирджинией и забрать юную племянницу в свою семью. Казалось, что надеждам По обрести домашний очаг суждено рассыпаться в прах или же отдалиться, обрекая его на нестерпимо долгое ожидание. Особое отвращение у По вызвала необходимость ежедневно встречаться за общим столом с другими постояльцами пансиона. Общество этих людей, случайно оказавшихся вместе и стремившихся в одно и то же время насытить и желудок, и любопытство, было невыносимо. Хозяйка представила его как "нашего поэта", и это его погубило. Поэт! Что и говорить, редкая диковинка для его сотрапезников. Скрыться нельзя - ведь всякий, кто ищет уединения, подозрителен. И он вынужден был слушать бессмысленную болтовню и невежественный вздор, чувствуя, что начинает сходить с ума. За что боги наслали на него проклятие великих мечтаний и любви к прекрасному, усадив за один стол с глупцами и чревоугодниками, которые давятся, услышав сколько-нибудь глубокое замечание, и недоуменно глядят на того, кто его сде
[160]
лал? Поистине божественная шутка. Это страшнее, чем солдатская кухня, ибо бежать ему больше некуда. И он все сильнее тосковал по домашним стенам, которые могли бы дать ему убежище. Подавленный и удрученный, он снова ищет поддержки у Джона Кеннеди:
"Ричмонд, 11 сентября 1835 года.
Уважаемый Сэр!
Я получил вчера письмо от доктора Миллера, в котором он сообщает, что Вы уже возвратились в Балтимор. Спешу поэтому написать Вам, чтобы выразить в письме то, что всегда находил невозможным сказать словами, - глубокую благодарность за деятельную помощь, которую Вы мне неоднократно оказывали, и Вашу доброту. Ваше влияние побудило мистера Уайта предоставить мне место в редакции журнала в качестве его помощника с жалованьем 520 долларов в год. Мое новое положение вполне меня устраивает, и по многим причинам - но, увы, теперь ничто, кажется, не может принести мне ни радости, ни даже самого малого удовлетворения. Прошу извинить меня, уважаемый сэр, если письмо это покажется Вам слишком бессвязным. Чувства мои сейчас поистине достойны жалости. Я переживаю такой глубокий упадок духа, какого никогда не знал раньше. Мои усилия побороть одолевающую меня меланхолию тщетны. Вы поверите мне, если я скажу, что по-прежнему чувствую себя несчастным, несмотря на значительное улучшение обстоятельств моей жизни. Я говорю, что Вы мне поверите, по той простой причине, что человек, пишущий ради эффекта, не станет писать так, как я. Сердце мое открыто перед Вами - читайте в нем, если оно заслуживает быть прочтенным. Я страдаю - и не знаю почему. Утешьте меня, ибо Вы можете. Но поторопитесь, иначе будет поздно. Ответьте мне немедля. Уверьте меня в том, что жить стоит, что жить нужно, и Вы докажете мне свою дружбу. Убедите меня поступать благоразумно. Я не хочу сказать - я не хочу, чтобы Вы сочли все, что я пишу Вам сейчас, шуткой. Ибо я чувствую, что слова мои бессвязны - но я превозмогу свой недуг. Вы не можете не видеть, что я испытываю упадок духа, который погубит меня, если продлится долго. Напишите же мне, и поскорее. Вразумите меня. Ваши слова будут иметь для меня больший вес, чем чьи-либо еще, ибо Вы были мне другом, когда
[161]
никто другой не был. Ответьте непременно, если Вам дорог Ваш будущий душевный покой.
Э. А. По".
Это страшное письмо было написано в приступе раскаяния, последовавшего за периодом, на протяжении которого По много пил, пытаясь забыться, и который привел его к полному физическому и умственному истощению. Стремясь унять душевную боль, он предал себя другим мукам. Порочный круг замкнулся.
Через несколько дней мистер Кеннеди ответил:
"Балтимор, 19 сентября 1835 года.
Мой дорогой По!
Мне жаль видеть Вас в столь плачевном состоянии, о каком свидетельствует Ваше письмо. Странно, что как раз в то время, когда все Вас хвалят и когда, после стольких несчастий и лишений, фортуна начала Вам улыбаться, Вы становитесь жертвой злых духов хандры и печали. Впрочем, людям вашего возраста и характера свойственны подобные метания. Но будьте покойны - чтобы навеки одолеть противника, нужно лишь немного решимости. Вставайте пораньше, живите полно и свободно, знакомьтесь с людьми веселого нрава, и я не сомневаюсь, что Вы скоро сможете послать к дьяволу все Ваши тревоги. Отныне Вы, без сомнения, будете преуспевать на литературном поприще и умножите не только свои жизненные блага, но и писательскую известность, которая, и мне доставляет большое удовольствие Вам это сообщить, повсеместно растет. Не могли бы Вы, скажем, написать несколько за
[162]
бавных пьесок на манер французских водевилей? Если да (а я полагаю, Вам это не составит труда), то ими можно было бы превосходно распорядиться, продав нью-йоркским антрепренерам. Мне хотелось бы, чтобы Вы подумали над этой идеей..."
И впрямь, отличная идея - несколько легких фарсов, чтобы отвлечь его мысли от той неведомой, населенной жуткими призраками страны, в которой они слишком часто блуждали, и к тому же первое упоминание Нью-Йорка. Мистер Кеннеди и сам не догадывался, каким был хорошим советчиком. Однако "противник" был не так прост, как он воображал. Сила его была загадочна, и в первой же схватке он уже одержал верх. Маловероятно, чтобы письмо Кеннеди застало По в Ричмонде. Он расстался с мистером Уайтом и возвратился в Балтимор. Отношения между миссис Клемм и семьей ее брата до предела осложнились из-за Вирджинии. Оттягивать решающий шаг больше было нельзя, и 22 сентября 1835 года По тайно обвенчался со своей юной двоюродной сестрой в епископальной церкви св. Павла. Единственным свидетелем была миссис Клемм, и священник - уступив, видимо, настойчивым просьбам самого По, который очень хотел сохранить все в секрете от балтиморских родственников, - даже не сделал никакой записи в приходской книге. Достоверность события подтверждают лишь отметка в муниципальном регистре и слово самой миссис Клемм. Впрочем, сомневаться в том, что тайное обручение действительно состоялось, не приходится.
Вирджиния была одновременно испугана состоянием, в котором находился Эдгар, и взволнована мыслью о предстоящем бракосочетании, чувствуя, что в этом событии ей впервые в жизни отведена необходимая и действительно важная роль и что оно сразу же сделает ее такой же взрослой и уважаемой женщиной, как другие замужние дамы. Каково же было ее разочарование, когда она обнаружила, что свидетелем всему будет только ее мать. Свойственные таким церемониям и столь дорогие женскому сердцу красота и торжественность совершенно отсутствовали. У невесты даже не было фаты. Но обиднее всего, что и потом ей запретили рассказывать о происшедшем. Тем временем к Эдгару По вернулось спокойствие. Теперь у него был дом. Обрел ли он вместе с ним и жену в полном смысле слова, судить трудно. Высказывавшиеся на этот
[163]
счет сомнения, наверное, уже никогда не будут разрешены.
Через несколько дней после более чем скромной брачной церемонии По написал мистеру Уайту, прося взять его обратно в "Мессенджер" и обещая вести себя самым примерным образом. Мистер Уайт ответил письмом, из которого ясно, что он был для По добрым и умным другом, чьим терпением тот неоднократно злоупотреблял.
"Ричмонд, 29 сентября 1835 года.
Дорогой Эдгар!
Если бы только в моих силах было излить тебе все, что я чувствую, языком, каковым я желал бы владеть для подобного случая! Этого мне не дано, и потому удовольствуюсь тем, что скажу все попросту, как умею.
В искренности всех твоих обещаний я вполне уверен. Но есть у меня опасение, Эдгар, что, ступив на эти улицы снова, ты забудешь о своих зароках и опять станешь пить хмельное - и так до тех пор, пока оно совсем не отнимет у тебя рассудок. Положись на собственные силы и пропадешь! Уповай на помощь создателя и спасешься...
У тебя блестящие таланты, Эдгар, и тебе надобно добиться, чтоб и их, и тебя самого уважали. Научись уважать себя сам, и очень скоро увидишь, что тебя уважают и другие. Распрощайся с бутылкой и с собутыльниками - навсегда!