Шрифт:
Часть первая
ПРЕДШЕСТВИЕ
«Слышатся
1
То, что в России называют бабьим летом, здесь именовалось «альтванберзоммер». Звучало по-немецки красиво, но плоско и пресно. Терялся какой-то очень существенный оттенок, да и смысл менялся: «старушечье лето»…
Осенний Тиргартен жил бархатными полутонами увядающей зелени, пестрым сумраком дальних аллей, последним приглушенным говором птиц, почуявших близкие холода. Через пруд, сплошь усыпанный листьями, тянулись за парой лебедей ровные полосы, словно колея проселка, проложенная по целине. Белые лебеди, черная вода — извечный контраст…
Где-то неподалеку, из каменного колодца соседнего двора, рвалась на волю бравурная песня, хлесткая, полная бесшабашного задора, вплетенная в такт кованых башмаков. Десятки молодых голосов дерзко горланили «Хорст Весселя» — марш-молитву штурмовиков.
Инженер Шилов осторожно, искоса приглядывался к своему спутнику, с которым его на днях познакомили на одном из деловых бирабендов.
— Я кое-что слыхал об этом студенте Весселе… — вкрадчиво, по-немецки сказал он. — Газеты писали о судебном процессе в связи с его убийством. По-моему, дело было скандальным. Сутенеры, проститутки и все такое прочее…
— Чепуха! Домыслы красной пропаганды! — резко произнес собеседник Шилова рослый Хельмут Бергер. — Хорст Вессель — наш национальный герой. Такова правда.
— Прошу извинить, но я вовсе не оспариваю, — Шилов вежливо притронулся к полям модной шляпы, — Тем более что я читал об этом процессе несколько лет назад. Да к тому же в московских газетах.
Хельмут Бергер приостановился, холодно усмехнулся:
— Вы все там, в большевистской России, смотрите на Европу через щель, через замочную скважину. А между тем истина выглядит иначе. Германию продувает свежий ветер, она переживает возрождение. И как знать, насколько притягательным в ближайшие годы окажется ее путь для других стран. Оригинальный путь!
— Возможно… — Шилов поежился, слегка приподнял воротник. — Но все-таки многое пока непонятно… Например, эта кровавая резня в ночь на 30 июня. Рем, Гейнес, Эрнст — это же столпы штурмового движения] А их всех за одну ночь — к ногтю…
— И не поймете! — Бергер откровенно насмешливо посмотрел на инженера. — Потому что плохо знаете историю. А она учит, что сильная личность не терпит рядом себе подобных. Сильная личность, как правило, окружена посредственностями. Это ее фон и ее реальная сила. Безропотно повинующаяся.
— Допустим… — опять зябко поежился Шилов. Помолчал, вглядываясь в темную воду. — А как насчет оригинальности, о которой вы говорили? Вот взять ваши так называемые атрибуты нацизма. Ведь в них многое отовсюду: от догм древних огнепоклонников
— Вздор! — спокойно отпарировал немец, — Еще никто и никогда не установил критерии добра и зла. Человечество будет спорить об этом до самого конца своей истории.
Оба они — русский Шилов и немец Бергер — прекрасно понимали, что легкая деликатная дискуссия — своего рода прелюдия, разминка перед серьезным и важным разговором. К тому же Хельмут Бергер умышленно не пытался обострять беседу: показная ершистость русского инженера легко объяснима психологически. Жалкая престижная уловка человека, уже вошедшего под кодовым номером в агентурную картотеку имперского управления безопасности…
Тоскливо закричали лебеди, захлопали крыльями. Разбрызгивая воду, пытались разбежаться, пытались взлететь, но в конце пруда снова упали в пестрое месиво мокрых листьев и тягучей ряски.
— На подрезанных не улетишь… — вздохнул Шилов, в раздумье хрустнул пальцами, — А я вот улетаю на родину… Все-таки, скажу вам откровенно, господин Бергер, ностальгия — единственное великое и вечное… За год работы здесь я истосковался по родине, буквально извелся душой. Конечно, я люблю Германию, но Россия для меня нечто неизмеримо большее…
— Именно поэтому мы ценим вас, — солидно сказал Бергер, — как патриота. — А сам подумал: «Черт возьми, как все они неоригинальны, эти платные „зафрахтованные патриоты!“» Сколько раз ему уже приходилось выслушивать банальные стереотипные фразы о ностальгии, о подрезанных крыльях! А в конечном счете все заканчивалось примитивной торговлей, базарным спором за лишнюю сотню марок. Конечно, Шилов — фигура покрупнее прочих. На него и ставка особенная, уже не говоря о том, что заполучить его оказалось делом долгим, запутанным и трудным. В ход были пущены самые изощренные средства и многоступенчатые связи. — Скажите, Шилов, вы в самом деле близко знали Троцкого?
— Да, имел честь… — Инженер нервно улыбнулся, полез в карман за портсигаром. — В годы гражданской войны состоял в кавэскадроне его личной охраны. Ну и позднее общался… Приезжал к нему в Алма-Ату, куда он был выслан в 1928 году. Могу сказать, что я и сейчас предан ему.
— Мы это знаем, — заметил Бергер, тоже закуривая папиросу, — но не одобряем. Надеюсь, вы понимаете, что для вас в этом кроется дополнительная опасность. Я имею в виду сегодняшнюю ситуацию в Советской России.
— Но именно поэтому я пошел на контакт с вами! — упрямо возразил Шилов. — Именно поэтому! И вы должны знать, господин Бергер, что я и мои единомышленники исповедуем и сейчас доктрину политической вибрации. Мы полны решимости…
— Довольно, довольно! — с прежней улыбкой, но уже с явным раздражением в голосе перебил Бергер. — Я тоже читал последний «Бюллетень» Троцкого, где он пишет, что политическая вибрация отрицает стабильность. Ее суть: расшатать режим, посеять хаос, неразбериху, недоверие, панику… И так долее. Но советую запомнить: это нас, а значит, и вас, не устраивает. Повторяю: не устраивает! Нам ближе и интересней другая часть последних указаний вашего Троцкого: наносить чувствительные удары в наиболее чувствительных местах. Вот тут нам с вами явно по пути. Вы понимаете меня?