Единственная
Шрифт:
На двери, выкрашенной в тёмно – коричневый, как и дом, цвет, висел небольшой круглый лев с кольцом в носу. Им пользовались гости для того, чтобы уведомлять о своём прибытии. Раньше он был удивительно красив: бронзовый, со вставленными в глаза чёрными камнями, которые постоянно пугали Аделаиду в детстве, а сейчас… Почерневший от грязи, он казался таким уставшим и разбитым, что девушка испуганно отпрянула. Почти как в детстве. Не раздумывая достав платок, Ада провела им по голове льва, старательно стирая верхний слой пыли, и смогла успокоиться только тогда, когда «охранник дома» принял более менее приличный вид.
Держа в руках ключ и отыскивая глазами замочную скважину, Аделаида поняла, что та
Было тихо. Очень тихо. Вся жизнь, что так долго бурлила в этом доме, оборвалась настолько резко и на столь длительный срок, что, казалось, дом, ранее бывший местом сбора умных и талантливых людей, просто погиб, постепенно разлагаясь под дождём и ветрами. Света не было. Окна были задёрнуты плотными бархатными шторами, поэтому оказалось практически невозможным оценить произошедшие внутри изменения. И изменилось ли тут что-то вообще? На ощупь продвигаясь к окну в коридоре, Аделаида, резко распахнув тяжёлые бежевые портьеры, тут же закашлялась от попавшей в нос пыли, которая за эти годы успела осесть на ткани.
– Господи, какой ужас, – пробормотала девушка, вытирая угодившие на лицо и руки песчинки и впуская в комнату свет. Открыть окно оказалось немногим труднее: пришлось расшатывать старательно заколоченную в стену дома доску. Наконец, впустив в комнату воздух, Ада тяжело выдохнула. На её лбу уже выступили бисеринки пота, так что свежий ветерок был как раз кстати.
Девушка обернулась, всё ещё держась руками за стену. Всё здесь, каждый сантиметр был таким родным, что оставаться спокойной у Аделаиды просто не получалось.
Контраст между оранжевым домом Татьяны и этим местом был поразителен. Полы из светлого мрамора тянулись от входной двери до арки, пропускавшей на кухню, неподалёку стояло рекамье серовато-пурпурного цвета с каретной стяжкой на спинке, высокий бежевый шкаф с полукруглыми дверями и латунными ручками, сплетёнными в замысловатый узор. Девушка шла по коридору, постепенно распахивая всё больше окон. Ей хотелось света, хотелось, чтобы его лучи, наконец, вновь озарили эти молчаливые стены. Отодвинув плотные занавески, висевшие по краям от входа в гостиную, Аделаида вспомнила, как частенько ими пользовался отец. Маленькая девочка не любила вслушиваться в рабочие беседы Григория, который нередко проводил встречи именно на диване в большой комнате, но, когда папа пропадал из виду дольше, чем на пол часа, она всегда пыталась забраться под тяжёлый бархат.
Потолок, заканчивающийся на уровне второго этажа, манил своей ослепительной высотой. Там, в вышине, уютно устроилась бронзовая люстра на двадцать с лишним лампочек. С помощью специальных креплений, расположенных внутри цоколей, можно было поменять лампочки на свечки. Это дарило гостиной особую атмосферу приватности и какого-то уюта. Дрожащие огоньки свеч отбрасывали тени на стены, лица гостей и окна, и в этих тёмных очертаниях каждый мог найти для себя что-то новое. Серафима, хранительница дома, постоянно забиралась наверх перед приёмами, чтобы вставить в нужные отделения новые свечки. Ничто не могло заставить её отказаться от этой затеи, потому что женщина была уверена: в гостиной, подобной этой, нельзя ограничиваться малым.
Под самой люстрой стоял небольшой овальный столик, накрытый посеревшей от пыли простынёй. Не готовая вновь видеть перед собой эту приевшуюся взгляду ткань, прячущую под своими складками историю, Аделаида сдёрнула её, обнажая скрывавшиеся резные деревянные ножки и мраморную столешницу. Рядом со столом уютно расположился широкий диван и два кресла безупречного сливочного
Петрова осторожно, будто боясь, вдохнула запах дома. Несмотря на сырость, пыль и застарелый воздух, здесь всегда, сколько себя помнила Ада, пахло по-особенному. Говорят, если дом не имеет запаха, то и люди в нём живут без любви. Без любви друг к другу, к месту. Такие люди просто живут, не так уж и важно, где, лишь пропуская сквозь пальцы свой недолгий век и совершенно не привязываясь к вещам.
Серафима и Григорий не умели существовать вот так. Не любя людей вокруг себя, не любя мир, их окружающий. Они испытывали самые искренние чувства к каждому сантиметру своего дома, наполняя его теплотой и уютом. Казалось, что эти двое были созданы именно для того, чтобы освещать всё вокруг себя особенным светом. Аделаида помнила, что в детстве к ним, в «дом на Вита Нова», частенько приезжали гости. Каждый из них знал, что, оказавшись внутри, тебя никогда не оставят в одиночестве.
Девушка обернулась, ища глазами картину. Она должна была висеть на правой от входа стене. Огромное полотно, высотой почти в два метра, сейчас тоже было затянуто белой тканью. Сдёргивая простынь и отбегая назад, Аделаида запрокинула голову, разглядывая картину. Художник, написавший её, определённо был мастером своего дела. С тёмно-зелёного, глубокого, практически лесного фона на девушку смотрели до боли знакомые лица. Серафима, напоминавшая собою ангела, спустившегося к людям, чтобы обратить их к свету. Её отливающие золотом кудри здесь были собраны в небольшую причёску и откинуты на правое плечо. Голубые глаза, даже с картины, смотрели внимательно и нежно. Такая молодая, такая искрящаяся от собственного света! Ада считала, что они с матерью были практически непохожи, ведь Серафима…. Серафима была совершенством в каждом своём сантиметре.
На руках у женщины лежала малышка Аделаида. Её беспокойные ручки норовили ухватить маму за волосы, а большие тёмно-карие глаза смотрели прямо в лицо отца. Художнику удалось передать любовь и во взгляде Григория. Любовь, с которой мужчина смотрел на свою жену и ребёнка. Казалось, она была даже в радужке его глаз: светящаяся, заметная, искренняя. Положив правую руку на плечо Серафимы, он заправил вторую в карман льняных брюк.
Ада смотрела на себя в окружении родителей, думая о том, как сильно они могли бы быть счастливы сейчас. Все вместе. Снова вместе. Не зная горестей, боли потерь. Прошло столько времени, а эта рана до сих пор не затянулась и, на самом деле, она вряд ли когда-нибудь исчезнет. Шрамы на теле не так страшны, как шрамы души. А вот она у девушки пережила многое.
– Мне так Вас не хватает, – прошептала Аделаида, закрывая лицо руками. Она устала плакать, устала чувствовать боль. Она постоянно пыталась вернуться к нормальной жизни, училась смеяться вместе с одноклассниками, но, в конечном счёте, всё снова сводилось к одиночеству и её слезам в пустых комнатах. – Вот бы Вы могли ожить, хотя бы на этой картине, – усмехнулась девушка, поджимая губы и отворачиваясь.
Но время текло своим чередом, не обращая внимания на метания Петровой. Принимая это, она достала из сумки телефон и набрала номер Василия. К удивлению девушки, мужчина ей не ответил, и лишь стройный голос автоответчика попросил перезвонить позже. Аделаида не хотела думать о плохом, но эти мысли уже стали обыкновением. Проходя в кабинет отца, Ада старалась вспомнить о том, когда сидела здесь в последний раз, но и эти воспоминания не были счастливыми.