Ее внутреннее эхо
Шрифт:
Катя врала. Ничего она не выкинула. И знала она далеко не все из того, что рассказал ей Георгий. Многое было для нее новым. Но картина все равно не была полной – эта семья хорошо скрывала свои секреты. Даже Георгию не удалось узнать, кто был Катиным отцом. Зато мать и бабка были как на ладони – не потребовалось бы никакой генетической экспертизы. Адрес лежал в кармане куртки.
Георгий был изумлен настоящей Катиной фамилией. Эти раскопки дали больше информации ему, чем самой Кате – он понял, откуда у девочки это обаяние редкого зверя. Не дикого, но, скажем так, диковатого.
Вся ее биография была сплошным объяснением, как рисунок молекулы, как схема, формула, по которой она была сделана. Ему было важно понять, почему ей совершенно невозможно сопротивляться, почему озлобленность сочетается в ней с доверием птенца, почему она, такая во всем исключительная, влюблена в какого-то неудачливого женатого режиссера, которых полно в каждом вагоне метро. Влюблена маниакально, судя по всему, не получая в ответ даже доли того, чего она сама стоила.
Он подробно изучил и Митю. С недоумением. Открыл его фильмографию в интернете и рассмеялся.
«Понятно, – подумал он, – парень зарабатывал деньги как умел, а талант не обязан быть у всех. Бездарность тоже может быть профессиональной, да и голодной тем более. Сын, четыре жены в анамнезе, две ипотеки. А вот за что его так бабы любят – это мы выясним».
А вот это-то как раз ему выяснить не удавалось. Да и сами бабы, покоренные Митей, не смогли бы ответить на этот вопрос. Он казался мужественным, но и беззащитным, умным, но и таким наивным, что дух захватывало. Неотразим он был только на съемочной площадке, где работа полностью покоряла его, где он был хирургом над операционным столом, художником у холста, богом над созданием вселенной.
А Катя была равнодушна к этой части его жизни. Она ревновала – да, ревновала его не к конкретной женщине, а к тому делу, которое было для него дороже всего. И только на втором месте была жена, сын, мама… С большим отрывом.
Какое же место было у нее самой?
Кроме того, все то, что снимал Митя, казалось
Она вертелась ужом, чтобы случайно не сказать ему об этом. Но иногда в горячих спорах он видел ее презрение, она высмеивала его работу, его серьезное отношение к тому, что он делал, нарочито хвалила чужие фильмы, не хотела ничего слушать о том, чтобы почитать новый сценарий. Впрямую не говорила, но он понимал.
Он привык все обсуждать с женой, но Маша работала по двенадцать часов в сутки, подолгу добиралась до их новой квартиры, падая с ног, готовила ужин, иногда, из последних сил, шила что-то для клиентов, потому что денег не хватало. Она была его лучшим другом, самым близким человеком, но ее едва хватало на собственные идеи, поэтому Митю она стала слушать рассеянно. Если вообще не засыпала раньше его прихода. Она вставала рано, а Митя возвращался со съемок часов в десять вечера, бегло ужинал, пытался что-то рассказать.
Когда Маша засыпала, он, притворив дверь, выходил на кухню и звонил Соне. Именно ей теперь он рассказывал о том, как прошел день, она читала новые сценарии, давала советы, свежим взглядом отмечала ошибки, недочеты, нестыковки в сюжете. И с ней всегда можно было поговорить о том, что его волновало. О Кате.
Он думал о Кате почти постоянно. Мысленно он часто разговаривал с ней, спорил, оправдывался. И каждый день мечтал о том, чтобы она прекратила свои истерики, ничего от него не требовала, даже не заводила эти опасные разговоры о совместной жизни.
Да, он искал выход, как сделать ее счастливой, иногда ему в голову приходили мысли оставить жену или жить втроем.
Поздними вечерними разговорами Сонька обычно высмеивала его безумные идеи, и реальность обрушивалась ночными кошмарами, трясущимися руками и паническими атаками. Соня же и успокаивала его – объясняла, что ситуация банальна, что он должен выбрать, а, сделав выбор, оставаться твердым и хладнокровным. Он пытался представить себя таким спокойным и хладнокровным, улыбался сам себе.
Конец ознакомительного фрагмента.