Эффект бабочки в СССР
Шрифт:
И мы приступили. Омлет с колбасой и луком получился у Волкова великолепно, хлеб был свежий, да и кофе мой не подкачал, все воздали ему должное.
— Товарищи, это не совсем честно с моей стороны, но вы оба — люди непростые... Я хотел задать вам пару вопросов — чисто гипотетических. Да, я задавал их и другим людям, из разных отраслей народного хозяйства и общественной жизни, но...
Машеров отпил кофе и блаженно зажмурился.
— ...но к каждому из вас у меня особое отношение. Однако — это не за завтраком. Есть и другие темы для обсуждения. Василий Николаевич,
— Минуточку! — Волков оживился. — Сейчас схожу за бумагами.
Он встал из-за стола и вышел. А Машеров перевел взгляд на меня:
— Что касается интервью с Ахмад-шахом... Там ведь было еще что-то, не для печати?
Я поперхнулся кофе и закашлялся, Сазонкин обошел стол и хорошенько врезал мне по спине. Идиотская традиция — человеку и так плохо, давайте ему еще позвоночник сломаем!
— ... кхе-е-е-е, да, Петр Миронович, было. — я поднял глаза к потолку, вспоминая. — "И если бы среди тех, кто решает судьбу Союза, был кто-то авторитетный, настоящий вождь и настоящий воин, который умеет держать слово, обладает своим видением и не побоится пожать мне руку при встрече... То ты мог бы свести меня с таким человеком. С таким человеком мы могли бы договориться. Мы могли бы поддержать друг друга, помочь друг другу сохранить наши страны!"
— Это Масуд сказал? — Машеров был невозмутим.
— Да. Так — или очень близко к тексту.
— И вы считаете...
— Я считаю — вы и есть такой человек, Петр Миронович. Больше некому.
Машеров отпил еще немного кофе, а потом сказал:
— Да, я, пожалуй, побеседовал бы с этим партизаном. Есть в нем что-то такое... Кажется, он человек чести? "Не побоится пожать руку", каково? — батька Петр посмотрел на свою внушительного размера ладонь и усмехнулся.
— Насколько я могу судить — так и есть.
— Что ж, вернемся к этому разговору... В ноябре, после седьмого. Да! Думаю, к тому моменту всё прояснится.
Я тоже надеялся, что к тому моменту всё прояснится, но говорили мы с ним, похоже, о разных вещах. А потом пришел Волков, принес чертежи и эскизы новых моделей мебели, мы убрали со стола и принялись обсуждать будущие новинки так, как будто ничего важнее на этом свете не было!
— ...светлые породы дерева для корпусной мебели и обивка из льна или хлопка для мягких комплектов — это всё мы можем делать на месте! Дубровицкая текстильная фабрика наконец-то вздохнет — будут у них заказы... Фурнитурой озаботим ДМЗ, Рикк эти заказы с руками оторвет... — Волков был в своей стихии.
Машеров же зрил в корень:
— Скандинавский минимализм, говорите? Признавайтесь, Белозор — к нынешней Скандинавии это имеет мало отношения, верно?
— Это имеет отношение к нынешней Белорусской ССР, да? — выкрутился я. — Лен, дерево, светлые тона... Добавим красного орнамента, например, на обивке кресла или подушках — куда как хорошо будет!
— Ну и жук, ну и жук... Оршанский льнокомбинат не поймет, Пинскдрев и Ивацевичи — тоже. Если продукт пойдет в массы — придется делиться, Василий Николаевич!
— Поделимся. Но мы будем первые! Наладим производственный
— Амбициозный вы человек, товарищ Волков! — усмехнулся Машеров. — Интересно, как далеко ваши амбиции простираются? И что вы скажете, если производство новой модельной линии придется налаживать не вам?
Волков опешил:
— В каком смысле — не мне?
Машеров поднялся со своего места:
— Пройдемся? Гера, мы вас оставим — но вы не скучайте, осваивайтесь. Валентин Васильевич покажет вам библиотеку, вообще — тут чудесный воздух, прогуляйтесь, осмотритесь...
Таким растерянным я Волкова никогда не видел. Этот суровый мужчина беспомощно смотрел то на меня, то на Петра Мироновича, а потом покорно вышел с ним за дверь, ухватив своё пальто.
— Ну пошли библиотеку смотреть, что ли... Это у них на долго будет, — проговорил Сазонкин со вздохом. — Машеров предложит, Волков откажется из любви к Дубровице, потом Машеров напомнит про Родину и скажет кое-что еще, посерьезнее — Волков предложит пятьдесят кандидатур вместо себя... Думаю, в этот раз Волков сдастся. Потому что нечего ему было про чистки говорить... Ляпнул про тех, которые "подлецы, взяточники и крохоборы" — теперь самому разгребать придется.
По спине у меня холодок пробежал: чистки? Какие чистки? Я представил, каким рафинированным чудовищем мог бы стать Волков, получи он в руки власть, подобную власти Ежова или Ягоды, и вздрогнул. Черт меня дери, этот любитель благоустройства, идеалист от производства с мутным военным прошлым, душный "человек с дубовым сердцем" — страшное оружие в умелых руках, похуже ядерной триады!
А руки батьки Петра были как раз те самые... Которые со стальной хваткой.
Ещё страшнее было от того, что всё это Сазонкин говорил будничным тоном, как будто моя вовлеченность в эти дела — штука решенная и сомнению не подлежит. Похоже, моей мнимой свободе приходил конец.
Встретились мы за обедом, который приготовили уже без нас. Наверное — кто-то из охранников.
Волков был мрачнее тучи, тыкал вилкой в кусок утки, добытой накануне Петром Мироновичем, и едва ли зубами не скрипел. Машеров напротив, казался веселым, рассказывал какие-то истории из своих зарубежных поездок, и посматривал на Василия Николаевича искоса.
— А скажите-ка Гера, — проговорил он, когда с уткой было покончено и мы отдавали должное крепчайшему черному чаю и яблочному пирогу. — Если бы у вас была необходимость изменить что-то в нашем, советском государстве, что бы вы предприняли?
— Необходимость или возможность? — осторожно уточнил я, поставив на стол чашку с чаем.
— Предположим, и то, и другое, — Машеров сцепил пальцы рук в замок и выжидающе смотрел на меня.
Эх, язык мой — враг мой...
— Ну как? Фабрики — рабочим, землю — крестьянам, вся власть — Советам! — выдохнул я.
Над кухонным столом повисла гробовая тишина. Даже Волков перестал скрежетать челюстями.
— Да вы, Гера, радикал! — мягко улыбнулся Машеров. — Вы страшные вещи предлагаете!