Эффект матрёшки
Шрифт:
«Интересно… тратил тикает…» – пронеслось у нее в голове.
Аккуратный почерк она сразу узнала:
«Ада-детка! Срочно вылетаю на объект. Будь умницей. Твой папусик».
«Папусик, – комкая открытку, пнула пакет Артемида. – На объект…»
Она запустила руку в пакет и брезгливо вытянула ненавистный презент… за шиворот. Шубка!
«Откупился, значит, друг спермацетовый. Выкинуть тебя в окно что ли или в мусоропровод спустить…»
Шубка была почти невесомой. Она прильнула к руке, щекоча запястье.
«Ах, ты, сучка
За полчаса до полуночи, спрятав лицо в мягкий, пахнущий изменой воротник, Ада раскачивалась в такт сипловатым рыданиям негритянской дивы: «Сердце не плачь…». Впереди была одинокая ночь с фантастическими вариациями на тему «всё ещё будет».
Она и не заметила, как тягучий ликёр соула резко сменил попкорн отечественной эстрады.
«Делай же, что-нибудь!» – призывал из телевизора аккуратный юноша похожий на клерка похоронной конторы «Новый русский путь».
– Всенепременно, – вздохнула Артемида и обожгла горло вермутом.
«Мечты, мечты… какая разница… всё когда-нибудь становится прошлым… И мечты… Любовный шёпот превращается в кухонную брань, бальное платье в застиранный халат, а возлюбленный в плательщика по счетам, квитанциям и чекам. Вот такая грустная сказочка».
Удерживая полы шубки в раскинутых руках, точно снежинка-переросток, вместе с невеселыми мыслями, кружила она вокруг искусственной ёлки. Вспотела, запыхалась, скинула шубку на пол.
«А ты думала, они жили долго и счастливо? И умерли в один день? – вопрос предназначался шубке. Шубка молчала. – Хрен-ссс… Он умер на личной трехпалубной яхте, когда та дрейфовала в э-ге-гейском море. Да! А она, она… – Ада хлебнула из горла и, морщась, упала на диван, накрест сложила руки на груди, но тут же передумала. – А она совсем не умерла! Она просто уснула в ожидании прЫнца».
Телеприемник демонстрировал мадам с отутюженным лицом: «… будь со мной зайчиком» – вожделела та.
Ада попыталась сфокусировать взгляд, но изображение примадонны расплывалось и, наконец, приняло очертание темного геометрического предмета. «Чисто Малевич», – перед тем как отчалить, все же успела подумать Артемида.
Голова, до ушей наполненная шампанским и вермутом, клонилась на бок, стекленеющие очи смотрели в окно. За ним грохотал салют. Разноцветные брызги, похожие на гигантские хризантемы, расцветали на облачном бархате и тут же осыпались в темноту. Она ощущала себя собакой забытой в пустом доме. Хотелось выть и грызть хозяйские тапки.
Ада зевнула.
Лёгкий сон накатил абстрактным пейзажем, точно соринка попала ей в глаз. Тишина постепенно заволакивала сознание и темная реальность, похожая на мусорный пакет, доверху набитый фрагментами бытия, уступила место ровному свету…
– Артемида, ты меня волнуешь, – вожделел Жуанский, вздрагивая
Потёртое кожаное кресло поскрипывало под растёкшимся хозяйским задом. Ада, стараясь не касаться почётного члена многих союзов, скромно сидела одной половинкой на артрозных коленях сценариста. Он же, изнемогая, продолжал нашёптывать половые нежности в её покрасневшее ушко.
Пора было на что-то решаться.
«Любопытно, на что ещё способен старый ловелас, – прикидывала она, разглядывая лежащую на столе книгу о разведении бабочек в домашних условиях. – Эстет. Баб ему мало, бабочек разводить собрался».
Время от времени Жуанский, норовил присосаться, своими скользкими, похожими на двух жирных гусениц губами к её тонкокожим и спелым, но промахивался. Ада, смеясь уворачивалась и «чмок» приходился то на щёку, то на шею.
– Ааа-дочка, лапка моя, ты меня совсем не любишь? Ты холодная женщина…
– Вашей резвости, Дон Жуанский, позавидовали бы черепахи, но не бабочки! – она уселась поглубже и раскрыла книгу. – А как любят бабочки?
– О-о-о… – сладостно выдохнул Жуанский.
– Вам нехорошо?
Жуанский постанывал, спрятав глазки во влажные мешочки век, редкие его реснички подрагивали.
– Нет, нет… Мне хорошо, мне очень хорошо… Бабочки… как мне хорошо…
– А правда, что самец находит самку для спаривания по обонянию? Даже за несколько километров? – не успокаивалась Артемида.
– Только если самка не умеет летать, Ааа-дочка. Но если у самца отрезать усики, то он никогда не найдет самку. – Жуанский прикрыл ладошкой грудь в области сердца, как будто не на шутку расстроившись за судьбу безусых.
– Я слышала, у туземцев существует легенда, что души умерших переселяются в ночных бабочек и того, кто убьёт ночную бабочку, подстерегает страшная смерть – отравленная стрела в живот! А дневные бабочки, там общедоступны, как женщины лёгкого поведения. Нанизывай на булавку, никто слова не скажет.
Жуанский поморщился.
– Ты кровожадна, как юннат, – упрекнул он ее. – Брачные танцы бабочек. Какая одухотворённость! В каждом движении, в каждом взмахе. Эфирные создания. Единственные из живых существ, доставляющие своей близостью, поистине эстетическое наслаждение подглядывающим.
Его рука, в немыслимо модных часах (здесь могла быть ваша реклама) совершала неторопливый променад по женскому бедру. Он продолжал:
– Два прекрасных цветка начинают порхать, поднимаясь всё выше и выше… В струящийся золотой свет, в июльский, звенящий полдень, настоянный на одуряющем разнотравье и… – тут он засунул руку в карман брюк, что-то там проверил и продолжил свой “либидо”-птерологический экскурс. – … кажется, они никогда не устанут от любовного танца. А после, накружившись, нацеловавшись вдоволь, разлетаются в стороны и почти падают на землю… Самка садится, распластав нежные велюровые крылышки, а самец бережно обмахивая её сверху…