Эффект серфинга
Шрифт:
— Не просыпалась она для любви. Не любила ещё по-настоящему! Дошло?
Морща лоб, Иван непонимающе разглядывал психолога.
— А Орнитерра? Виктор Антонов?
Кирсипуу вздохнул, поставил домиком брови и сделал рукой лёгкий сожалеющий жест.
— Нежная дружба. Юношеская любовь. Называйте это как хотите! — Видя, что Лобов наконец-то понял его, но все ещё не освоился с услышанным, он добавил: — Можно бы сказать, платоническая любовь, да не люблю я этого слова! Ещё в детстве прочитал у кого-то из мыслителей-оригиналов, кажется у Ларошфуко, что платоническая любовь — это гладкий красивый поднос без всякого угощения. И с тех пор стоит мне услышать или сказать о платонической любви, как у меня перед глазами встаёт не юная дева, а именно этот гладкий
Недоверчивость Лобова перешла в задумчивость.
— Да-да, — угадал его мысли чуткий к дуновению настроений, как тополиный лист, Кирсипуу. — Именно это и послужило у Лены толчком для развития комплекса виновности перед Виктором, а потом и равнодушия, даже отвращения к жизни. Ведь Антонов пожертвовал ради неё жизнью! И умер мальчишкой, так и не узнав, что такое любовь. А скорее всего ведь именно Лена была инициатором платонизма! В конце концов, именно женщина всегда решает, чему быть: товариществу, дружбе или любви. Особенно, когда люди целых два месяца живут рядом, в одном доме.
— И все-таки, — хмуро сказал Иван, — я так и не понял, для чего вы рассказали мне все это. В таких подробностях.
Психолог поёжился под взглядом Лобова, который иногда становился тяжёлым, как молот, но своего хладнокровия не утратил.
— Хорошо. Вы вынуждаете меня быть предельно откровенным. Понимаете, вы ведёте себя с Леной так, что она может полюбить вас.
Он-таки сумел ошарашить Лобова! Прошло несколько секунд, прежде чем он нашёлся с ответом:
— Да я никогда не был ловеласом!
— В том-то и дело, — тонко улыбнулся Кирсипуу. — Никакой ловелас не имел бы у Лены успеха. Ни сейчас, ни, скорее всего, уже никогда.
— Ну и что?
— Лена — девушка, ей девятнадцать лет. Если она проснётся для жизни, то проснётся и для любви. Проснётся естественно, как утром восходит солнце, а весною распускается зелень и расцветают цветы.
— Ну и что? — упрямо повторил свой вопрос Лобов.
— А то, что вы будете рядом с ней! Она будет естественно тянуться к вам, как к надёжной опоре. А надёжность вашу, вы уж простите, так сказать, за версту видно. А Лене девятнадцать лет! Ей будет трудно перенести новую жизненную неудачу. Вам стоит серьёзно подумать обо всем этом.
— А я уже подумал, — рассеянно сказал Лобов.
Он так и не понял истинного смысла того, что сказал его язык. И не заметил, с каким удовлетворением откинулся Кирсипуу на спинку кресла. «Я сделал все, что мог, — было написано на его лице с какой-то неискоренимо прибалтийской, себе на уме психологической окраской. — Кто может, пусть сделает больше».
Прощаясь с Иваном, Кирсипуу на секунду задержал в рукопожатии его большую ладонь.
— Простите мою навязчивость, но мне бы хотелось дать вам несколько советов. Самого общего порядка, разумеется. Скорее даже не советов, а рекомендаций, вовсе не обязательных, но, как мне представляется, полезных.
Лобов улыбнулся этой деликатности.
— Давайте.
Кирсипуу несколько секунд молчал, собрав гармошкой кожу высокого лба, потом прикоснулся кончиками пальцев к широкой груди Ивана.
— Вам придётся проявить терпение, командир.
— Я умею быть терпеливым.
— Догадываюсь. Но речь идёт о терпении особого рода. Кирсипуу заглянул в самые глаза собеседника и снова отвёл взгляд. Психолог был подчёркнуто сосредоточен, и Лобов невольно проникся чувством ответственности к разговору. — Удар орнитеррского геновируса по психике Лены Зим был не только жёстким, но и глубоким. Я говорил вам о частичной амнезии. И это правда! Но не вся правда. У Лены была нарушена не только сознательная, но и более глубокая, подсознательная память, хотя и в меньшей степени, разумеется. В ходе сна, который подошёл к самой границе смерти, была частично разрушена не только память, но и сама личность девушки-стажёра.
Заметив некое, скорее не тревожное, а огорчённое выражение, промелькнувшее на лице Лобова, психолог-обсерватор предупреждающе поднял руку.
— Нет-нет!
— Понимаю.
— Вы будете сталкиваться с резкими переходами настроений. С раздражительностью, меланхолией, восторженностью и… некоторой инфантильностью. Лена, если она примет вас, будет задавать вам массу откровенных вопросов. Отнеситесь к этому с пониманием, не отпугните её.
— Я не отпугну.
По виду Кирсипуу можно было догадаться, что он настроился на обстоятельный разговор. С профессиональной привычкой в ходе беседы он фиксировал выражение лица Лобова. Но догадаться о его настроении трудно было даже опытному специалисту. Рубленые черты его лица были почти неподвижны, лишь слабые отзвуки, легчайшие тени вазомоторных реакций оживляли их. И тем не менее, когда Лобов сказал: «Я не отпугну», Кирсипуу помедлил, сделал одному ему известные выводы и свернул намеченную беседу.
— Желаю вам удачи, Иван.
— Спасибо.
Глава 6
Лобов провёл в Йеллоустонском профилактории три недели. Лена медленно оттаивала. Возвращение интереса к жизни сопровождалось у неё рецидивами болезни: то презрением к себе самой, то вялым равнодушием ко всем людям. И хотя равнодушие это распространялось и на Ивана, общества его она не чуралась. Лена привыкала к Лобову насторожённо, нелегко преодолевая свою депрессию и заторможенность. Она обращалась к нему только на «вы», держалась официально и не допускала даже самых маленьких вольностей, словно встречались они не в парке среди сосен и берёз, а в служебном кабинете, где Иван Лобов был на положении старшего. Лобов спокойно, даже охотно принял эту манеру общения, которая большинству других людей показалась бы искусственной, может быть, нелепой и, уж во всяком случае, утомительной: в простой атмосфере естественного общения, лишённой женского кокетства и мужского острословия, он чувствовал себя как рыба в воде. Такие отношения позволяли ему естественно, без лишних усилий оставаться самим собой: сдержанным, немногословным, но доброжелательным по отношению к Лене человеком. Заметив, что Лена не тяготится его молчанием, Иван не навязывался с разговорами, но на вопросы её отвечал охотно.
Не договариваясь об этом заранее, Иван ежедневно, как бы само собой разумеющимся образом встречался с Леной после завтрака возле той самой старой сосны, где состоялось их знакомство. Обменявшись приветствиями и новостями, они читали, вели неторопливые, перемежавшиеся паузами разговоры или отправлялись на прогулки, с каждым днём становившиеся все более дальними и продолжительными. Стараясь не быть навязчивым, вторую половину дня Иван проводил без Лены. На прогулочном глайдере он побывал во всех окрестных декорумах, летал в ближайшие мегаполисы, а когда надоедало одиночество, отправлялся планетарным тоннелем на космодром — на мыс Канаверал. Там он отдыхал в обществе товарищей по профессии, отдавая должное и спортивному комплексу, и кафе космонавтов, оттуда же он связывался по видеофонной линии с центральной лунной базой и отводил душу в разговорах с Климом и Алексеем. Не раз Иван приглашал с собой в такие поездки и Лену Зим. Сначала она просто отказывалась, но потом, привыкнув к Ивану, стала отвечать более уклончиво: «Не сегодня». Все больше протягивалось между ними незримых связующих нитей, все больше их тянуло друг к другу. В один из вечеров, получив в ответ очередное «Не сегодня», Иван не оставил Лену, а предложил пройтись по новому, дальнему маршруту, где они ещё не бывали, — по едва нахоженной тропе к ручью, за которым начинался заповедный лес.