Эфирное время
Шрифт:
— С вами или с Бердяевым? — машинально уточнила Лиза и подумала, что американка скорее хочет высказать свое мнение, чем услышать чужое. Ну и хорошо, ну и ладно. На собственное мнение у Лизы сейчас просто не было сил.
— С нами обоими, — смешок американки был похож на радужный мыльный пузырь, легко и плавно вылетевший из ее тонкого рта, — а вообще, Лиза, я бы хотела узнать, насколько актуальна сейчас для образованной части общества русская философия начала века? Там ведь так много всего сформулировано, причем довольно точно. Неужели это драгоценное наследие потонуло в вашем
«Если прагматизм плоский, как может в нем что-либо потонуть?» — лениво заметила про себя Лиза.
Продолжая глядеть в витрину сувенирной лавки, она выбила очередную сигарету, щелкнула зажигалкой. Американка ждала ответа и морщилась от дыма. Опять повисла неприятная пауза.
— Лиза, с вами все в порядке? Вы слишком много курите. От этого вы такая бледная и рассеянная.
— Я боюсь, дело совсем в другом, — прогрохотал рядом глубокий бас, — госпожа Беляева влюблена. Так выглядят влюбленные женщины, уж поверьте моему многолетнему опыту.
Мягкое кресло гостиничного бара затрещало и качнулось, словно хилая трехногая табуретка, приняв в себя стокилограммовую тушу норвежца Ханса Хансена. Ему было шестьдесят пять. Он курил трубку из черного дерева и носил галстук-бабочку не только с официальным пиджаком, но и с пуловером грубой вязки, — приветствую вас, милые дамы. Керри, вы измучили госпожу Беляеву вашими феминистскими разговорами. Дайте русской леди хоть немного расслабиться. Мы ведь не в конференц-зале, и сейчас уже одиннадцать вечера.
— Неужели правда одиннадцать? — спохватилась Лиза, взглянула на часы и резко поднялась. — Простите, Керри, вы затронули весьма интересный и важный вопрос, обидно обсуждать его в таком сонном состоянии, — она чуть покраснела, вспомнив, что говорила то же самое несколько минут назад. Ну, да ладно. Главное, скорее ускользнуть, нырнуть в свой номер, запереть дверь и никого не видеть.
— Спокойной ночи, Керри, спокойной ночи, Ханс.
Американка величественно кивнула в ответ. Норвежец подмигнул и произнес интимным шепотом:
— Спите сладко, Лиза. Хотя влюбленных обычно мучает бессонница, — он многозначительно хмыкнул и принялся разжигать свою трубку.
В пустом лифте она прижалась лбом к холодному зеркальному стеклу. Лифт бесшумно взлетел. Двери разъехались, Лиза хотела выйти, но наткнулась на Красавченко.
— Подождите. Это не ваш этаж, — сказал он с сияющей улыбкой. — Добрый вечер, Елизавета Павловна.
Он нажал кнопку. Двери плавно закрылись. На несколько секунд они остались вдвоем, в замкнутом пространстве, и ей стало не по себе. Она подумала, что глупо бояться этого сального кота. Он стоял совсем близко, дышал в лицо жвачной мятой, поедал Лизу глазами и, кажется, готов был к более активным действиям, но лифт остановился.
Красавченко пропустил ее вперед и вышел следом. Она вдруг вспомнила, что его номер на двенадцатом.
— Хочу немного проводить вас. Не возражаете?
— Пожалуйста, — равнодушно кивнула она.
Он взял ее под руку, чуть склонился к уху.
— Елизавета Павловна, вы очень хотите спать?
— Честно говоря, да.
— Жаль. Ну, хотя бы пятнадцать минут своего драгоценного
— Анатолий Григорьевич, коньяк я не пью, сплю и так очень крепко… — начала Лиза и вдруг, вырвав руку, бросилась бегом по коридору. Было слышно, как в ее номере заливается телефон. Короткие, нервные междугородние звонки. — Простите, — повернулась она, открывая дверь, — спокойной ночи.
Оставшись один в коридоре, Красавченко огляделся по сторонам и прижался ухом к дверной щели.
— Да, я тоже ужасно соскучилась… нет, все хорошо… Сразу не получится, дня через два, не раньше…
Несмотря на внешнюю солидность, двери номеров отлично пропускали звук. Красавченко слышал каждое слово. Он уже подумал было отойти, не рисковать. Ничего интересного. Ясно, ей звонит муж.
— Я пока не знаю, но в любом случае мне придется пару вечеров провести с семьей. Я обещала… Он был такой грустный в аэропорту, он почувствовал… Вообще, все это тяжелей и серьезней, чем казалось сначала… Перестань. Я приеду, мы поговорим… Я тоже все время о тебе думаю, ничего не могу поделать… Потому, что все это ни к чему. Ни тебе, ни мне… Будь, пожалуйста, осторожней. Береги себя…. Нет, ни в коем случае. Достаточно того, что ты приехал меня провожать, маячил там, как тень, и мне все время казалось, он тебя заметил. Если я опять увижу тебя в аэропорту, я стану сразу как деревянная. Он все почувствует… А ты хочешь, чтобы мне было безразлично, что он чувствует?.. Хорошо, с тобой я постараюсь это не обсуждать… Я понимаю… Прости, мне плохо без тебя. Я становлюсь мнительной идиоткой, вот сейчас норвежский профессор сказал, что я выгляжу как влюбленная женщина… Никакого счастья, сплошная рефлексия… Да… Нет… я тебя тоже очень люблю, Юрочка…
«Ото! Вот вам и верная жена, — присвистнул про себя Красавченко, — вот вам образцовая мать семейства. Теперь все понятно. И блеск в глазах, и вспышка молодости. Юрочка — это очень интересно. Мужа ее зовут Михаил Генрихович. А кто такой Юрочка?»
В маленьком кабинете Бородина стекла запотели от пара. Кипел чайник. Илья Никитич заваривал чай, капитан Косицкий просматривал заключения экспертов.
Была проведена экспертиза на вменяемость гражданина Анисимова А. Я. Психиатр из больницы имени Ганнушкина утверждал, что на момент экспертизы Анисимов вменяем, однако ретроградная амнезия могла иметь место. Это косвенно подтверждал и результат анализа крови.
В крови Анисимова обнаружили синтетическое вещество, относящееся к группе галлюциногенов и обладающее ярко выраженной наркотической активностью. Оно временно парализует деятельность головного мозга, и не исключено, что полученная подозреваемым доза могла вызвать ретроградную амнезию. Но главное, к моменту убийства наркотик уже был введен организм Анисимова вместе с алкоголем и выстрелить в таком состоянии он не мог, даже если бы очень хотел.
— То есть его надо отпускать? — спросил Иван, дочитав документы.