Его батальон
Шрифт:
Комбат оперся локтем на ящик и искоса посмотрел на притихших бойцов:
– Напрасно вы так считаете, Маркин. До Берлина еще длинный путь.
– А! – махнул рукой Маркин и снова взялся за шомпол. – Много ли их тут линеить? Знать бы хотя, сколько дадут. А то налинеишь, а толку из того? Товарищ комбат, – поднял он лицо к Волошину, – из пополнения надо писаря подобрать. А то сколько можно?
– А вы вон Гутмана обучите. По совместительству. Или Чернорученку.
Телефонист смущенно заворошился возле аппарата, а Гутман почти обиделся:
– Ну, скажете, товарищ комбат! Я работу люблю. А это...
– А
– Не люблю.
– Ну конечно. Куда веселее по полям бегать. Трофейчики и так дальше...
– Ладно, Гутман, кончай шитье. А то уже спина заколела, – остановил спор комбат.
– А вы – мой полушубок.
– Нет уж, спасибо. В твоем полушубке, наверно, того... Диверсанты бегают.
– Немного, товарищ комбат. Куда же от них денешься? Ну вот и все. Пожалуйста!
– Давай. Посмотрим, какой ты портняжных дел мастер.
Комбат взял из рук ординарца шинель и надел ее. Потом привычными точными движениями набросил на плечи портупею, застегнул ремень, сдвинул на место кобуру.
– Ну вот, петлички теперь в аккурат! Ну что же, спасибо, – сказал он. – Чернорученко, вызывайте десятого «Волги». Поговорим с начальством.
Глава вторая
Но поговорить с начальством в этот раз не удалось.
Не успел телефонист повернуть ручку своего желто-кожаного американского аппарата, как где-то наверху с нарастанием завизжало, донеслось несколько слабых минометных выстрелов, и тотчас близкие разрывы встряхнули землю. На солому, на печку с потолка сыпануло землей, огонек в фонаре вздрогнул, заколебав по стенам горбатые тени. Маркин ниже пригнулся над своими бумагами, Гутман схватил автомат и полушубок. Карбидный огонек в фонаре еще не успокоился, как завизжало снова и снова рвануло. От серии не менее чем из десяти разрывов ходуном заходила землянка.
– Что за черт!
Комбат сунул за пазуху уже приготовленную к докладу карту и рванул палатку на входе. В ночных сумерках над пригорком густо мелькали туго натянутые нити трасс – оттуда, с высоты, через их головы к лесу. Очереди были длинные и крупнокалиберные: дуг-дуг-дуг – донеслось с высоты. Но, выпустив пол-ленты, пулемет вдруг замолк, стало тихо, в темном студеном небе сонно сверкали высокие звезды. Судя по всему, немцы что-то подкараулили в ближнем тылу под лесом. Гутман, стоя в траншее, поспешно подпоясывал полушубок, и комбат кивнул головой:
– А ну – пулей! Туда и назад!
– Есть!
Обрушив землю, ординарец выскочил из траншеи, его сапоги протопали в темноте и затихли вдали, а комбат еще постоял, вслушиваясь в неясные звуки вокруг. Но вблизи опять стало тихо, только где-то за лесом от далекой артиллерийской канонады слабым отсветом вспыхивал край неба.
– Это артиллеристы – разини! Всегда они по ночам засветят, – с раздражением сказал из землянки Маркин.
Комбат не ответил. Сзади зашуршала палатка, пятно света от фонаря косо легло на стенку траншеи, в которую высунулась голова Чернорученко.
– Товарищ комбат, десятый!
Ну вот, так и знал. Стоит на минуту промедлить с докладом, как уже вызывает сам. Внутренне поморщившись, комбат взял из рук телефониста трубку, большим пальцем решительно повернул клапан.
– Двадцатый
– Почему не докладываете? Что там у вас за артподготовка? Опять не выполняете правил маскировки?
С первых слов, раздавшихся в трубке, было понятно, что майор уже поужинал и обретал свой обычный раздраженно-придирчивый тон. Но каскад его вопросов, предназначенных своей строгостью ошеломить собеседника в самом начале, был уже привычен комбату, давно не подавлял и не злил даже. Что делать – Волошин уже примирился с ролью нелюбимого подчиненного, терпел, впрочем, иногда огрызаясь. В общем, все было просто и даже нормально, если бы их явно неприязненные отношения не отражались иногда на батальоне, хотя тут уж он был бессилен. Комбат по обыкновению терпеливо выслушивал все и не спешил с оправданиями – выжидал, пока начальство выскажется до конца. Теперь к тому же он ждал, что вот-вот появится Гутман.
– Але! Что вы молчите? Или вы заснули там? – рокотало в трубке.
И тогда комбат позволил себе немного иронии, на которую командир полка обычно реагировал вполне серьезно.
– Стараюсь привести в систему ваши вопросы.
– Что? Какая система? Вы мне не мудрите, вы отвечайте.
– На столько вопросов не сразу ответишь.
– Плохой тот командир, который не умеет как надо доложить начальству. Надо на ходу смекать. Начальство с полуслова понимать надо.
– Спасибо.
– Что?
– Спасибо, говорю, за науку. И докладываю обстановку, – решительно перебил комбат, чтобы разом покончить с надоевшими нравоучениями, к которым командир полка питал явную склонность. – Противник продолжает укреплять высоту «Большую». Визуально отмечены земляные работы с использованием долгосрочного покрытия – бревен. Также продолжается...
– А вы воспрепятствовали? Или соизволили спокойно смотреть, как фрицы траншеи размечают?
– Траншеи, к сожалению, они разметили ночью, – нарочно не замечая издевки, спокойно докладывал комбат. – К утру все было отрыто почти в полный профиль. Пулеметный огонь оказался малоэффективным по причине пуленепробиваемости укрытий. Другие средства воздействия отсутствуют. У Иванова огурцов всего десять штук. Я уже вам докладывал.
– Слыхал. А кто это у вас дразнит немцев? Что за расхлябанность такая в хозяйстве? Наверно, костры жгут? Или из блиндажей искры шугают снопами? У вас это принято.
– У меня это не принято. Вы путаете меня с кем-то.
Это уже было дерзостью со стороны подчиненного; майор на несколько секунд замолчал, а затем другим тоном, спокойнее, однако, чем прежде, заметил:
– Вот что, капитан, не тебе поправлять, если и спутал. Молод еще.
Но, кажется, иссякало терпение и у комбата:
– Попрошу на «вы».
– Что?
– Попрошу называть на «вы».
Волошин сам начал терять выдержку, его так и подмывало швырнуть в угол эту проклятую трубку и больше не брать ее в руки, ибо весь разговор, по существу, представлял неприкрытые начальственные придирки и его оправдания, когда одна сторона позволяла себе все, что угодно, а другая должна была всячески соблюдать вежливость. Но стоило комбату переступить через сковывающее чувство подчиненности и принять предложенный тон, как голос на том конце провода заметно изменился, притих, командир полка помедлил, прокашлялся и, кажется, сам уже готов был обидеться.