Его борьба
Шрифт:
Но почему тогда мир не реагирует на те репортажи, которые транслируются из зала суда? Куда смотрят политики, полиция, правосудие? Почему никто не поинтересуется, на каком основании «преступника всех времен и народов» судят какие-то темные личности, не наделенные соответствующими полномочиями?
Одно из двух: либо мир окончательно сошел с ума и после окончания войны в нем все перевернулось с ног на голову, либо все обстоит не так, как я себе вообразил…
В этот момент, словно подводя итоги размышлений, свет в камере погас, и Адольфу
От волнения и раздумий у него сильно разболелась голова, и он еще долго ворочался на жестких нарах, прежде чем ему удалось забыться неспокойным сном.
На следующий день суд продолжался как ни в чем не бывало.
Обвинитель наконец закончил зачитывать обвинительный акт, экран, на котором демонстрировались документы и кадры хроники, погас, и председатель обратил свой взор на нетерпеливо ерзавшего на своей скамье Адольфа.
– В чем дело, подсудимый? – осведомился он. – У вас есть вопросы к обвинителю?
– Да, есть! – вскочив, вскричал Адольф. – Точнее, не вопросы, а заявление!
– Опять? – недовольно пробурчал председательствующий.
Он наклонил голову, выслушивая торопливый шепот своих коллег, а потом объявил:
– Что ж, суд решил пойти вам навстречу. Только не пытайтесь вновь прибегать к коварным трюкам!
И тогда Адольф вскинул голову и громко отчеканил:
– Я официально заявляю, что не являюсь Адольфом Гитлером, бывшим фюрером Германии!
Председательствующий поперхнулся водой, которую как раз отпивал из стакана, а его коллеги застыли в напряженных позах. Тишину нарушили лишь ленивые аплодисменты обвинителя, который, небрежно развалившись в своем кресле, всячески старался показать, что лично он не удивлен заявлением подсудимого.
– Кто же вы? – откашлявшись, спросил с изумлением председательствующий.
– Я и сам хотел бы это знать, – печально произнес Адольф.
– Но ваша личность была установлена еще на стадии следствия, – возразил главный судья. – Что же дает вам основания полагать иначе?
И тогда Адольф изложил свои вчерашние мысленные рассуждения. Разумеется, не в полном объеме. Об авантюристах, гоняющихся задутыми сенсациями, он на всякий случай благоразумно умолчал.
В заключение своей короткой речи он патетически возвысил голос:
– Таким образом, меня сделали копией величайшего преступника. Мне ежедневно насильно впихивали в голову воспоминания, убеждения и сознание Гитлера. Кто-то очень хотел, чтобы я был максимально похож на него. Чтобы я чувствовал, как он, мыслил, как он, и поступал, как он. Но этот номер не прошел, и теперь я знаю, что я – вовсе не Адольф Гитлер. А поэтому суд ваш надо мной отныне теряет всякие основания. ДВОЙНИК НЕ МОЖЕТ НЕСТИ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА ПРЕСТУПЛЕНИЯ ТОГО, С КОГО ОН СКОПИРОВАН!
Адольф победоносно оглядел зал. «Здорово я их приложил, – мимоходом подумал он. – Ничего, пусть подавятся горькой пилюлей».
Однако председательствующий вовсе не выглядел
– Что ж, – наконец нарушил тишину председатель суда. – Ловкий ход вы замыслили, подсудимый, ничего не скажешь! Сколько преступников я перевидал за свою судейскую практику, но еще не встречал такого изворотливого наглеца, как вы. Это же надо такое придумать, а?
Присутствующие словно очнулись от кошмарного сна. Даже охранники, и те, осклабившись, закрутили головами, словно говоря: ну, дает этот тип!..
– Значит, вы – это не вы, и знать ничего не знаете, да? – продолжал председатель. – Сегодня вы пустили в ход эту выдумку, а что придумаете завтра? Будете изображать невменяемого, страдающего раздвоением личности, как пресловутый доктор Джекил? – Он вдруг резко подался вперед и погрозил Адольфу крючковатым пальцем. – Не выйдет, господин преступник! Вам не удастся ввести суд в заблуждение!
Он стукнул молотком по столу и оповестил:
– Суд продолжается, господа! Подсудимый, сядьте!
Но Адольф и не подумал возвращаться на свое место на скамье.
– Вы… вы не имеете права обращаться со мной, как с преступником! – надрывно завопил он. – Я сказал вам правду! Вы сами совершите преступление, если будете продолжать судить невинного человека! И весь мир узнает об этом!..
Председательствующий вкрадчиво прищурился:
– Вы зря так распаляетесь, подсудимый. Никто, кроме нас, присутствующих в этом зале, сегодня вас не слышит и не видит. Потому что с этого дня камеры производят лишь запись, из которой будут вырезаться те эпизоды процесса, которые не имеют отношения к сути дела. И можете не сомневаться: ваша нынешняя уловка останется между нами!..
Дальнейшее Адольф помнил смутно. Кажется, с ним вновь случилась истерика.
От обеда он отказался.
Лежал на нарах и тупо смотрел в потолок.
Мыслей никаких не было. Одни сплошные эмоции. Обида. Ненависть. Негодование. И унизительное чувство собственного бессилия.
Он даже не повернул головы, когда дверь камеры лязгнула замком, чтобы впустить к нему посетителя.
Это был все тот же Эрнест.
Он молча уселся на краешек нар, не глядя на Адольфа.
Потом сказал:
– Я должен все объяснить вам.
Помолчал, ожидая вопросов, но Адольф не отреагировал на его заявление. Тогда Эрнест вздохнул и начал:
– Вы перечеркнули все наши планы, Адольф.
В принципе, эта идея была безумной с самого начала. Но вы еще не раз убедитесь, что весь наш мир медленно, но постепенно сходит с ума. Тогда, на самом первом нашем… собеседовании, я обманул вас. Сейчас не 1948 год, а 2045-й!
Он замолчал, словно желая выяснить, какое впечатление его слова произвели на собеседника, но Адольф по-прежнему лежал неподвижно, глядя в потолок.