Его Марс
Шрифт:
— Тогда утопитесь.
— Как? Я вас не понял…
— Ну, если вам даже на Марсе скучно, тогда зачем жить?
Сосед растерянно хихикнул, потом обиделся. Разговор, естественно, иссяк.
— Мы приближаемся к месту, где в период освоения Марса природа бросила человеку наиболее суровый вызов, — сдержанно заговорил автогид. — До того, как мы научились регулировать погоду планеты, здесь было подлинное гнездо песчаных бурь — коран. Сейчас, когда мы только что миновали энергостанцию, а впереди по курсу лежат сады Сезоастриса, трудно поверить,
Аэробус парил над блекло-розовой равниной, и впервые за всю поездку вокруг была пустыня, не отмеченная человеческим присутствием. Даже небо здесь было другим — тусклым и непрозрачным. “Пятьдесят лет назад при виде такого неба я убрался бы отсюда со скоростью щенячьего визга, — подумал Силин. — Блекман тогда не успел удрать. Когда мы нашли его после бури, он был ещё жив, и нам пришлось отрубить раздавленные ноги, иначе его нельзя было вытащить”.
— Представьте себе на мгновение, — донёсся до сознания Силина голос гида, — что небо над вами вдруг мертвеет в абсолютной тишине, а на равнине исчезают тени, хотя солнце светит ярко, и горизонт отступает далеко-далеко. Вы одни, Марс — пустыня на тысячи километров вокруг, вы ничего не подозреваете, но безотчётная тревога овладевает вами, точно вы очутились под стеклянным колпаком и кто-то пристально глядит на вас. Сейчас ничего подобного произойти не может, но призовите на помощь воображение, забудьте, что Марс обитаем. Вы сидите в тесном вездеходе, навстречу бежит нескончаемая пустыня, и в ней медленно тают тени…
Силин едва не вскочил. Вероятно, у него был дикий вид, ибо кто-то испуганно осведомился: “Вам нехорошо?” Силин не расслышал. Рядом сидели люди, вполуха слушали гида, болтали, лениво смотрели по сторонам, кое-кто подрёмывал, А тени становились прозрачными!
Они этого не видели, а он видел. Но это был абсурд!
Он выждал секунду, чтобы убедиться в ошибке. Ошибки не было. Горизонт отступил вдаль, небо стекленело. Голос автогида шелестел и шелестел, потом его внезапно пересекла пауза, громом отдавшаяся в ушах Силина.
— Внимание… — зазвучал уже другой, спокойный до неестественности голос. — Прошу вашего внимании. На погодной станции произошла небольшая авария, и, пока её исправят, всем надо пристегнуться, так как аэробус может попасть в ветровой поток…
— Ну и что? — спросил сосед. — Подумаешь, ветер…
Застывшим взглядом Силин обвёл длинные ряды кресел. Прозрачный аэробус, прогулочная игрушка, слишком изящный, слишком беззащитный — и к нему… движется… корана? Нег!!!
Да. Все говорило об этом.
Силин встал, бочком, незаметно скользнул в водительский отсек. Задвинул переборку. Кресло выросло откуда-то из пола и любезно развернулось, приглашая сесть. На пульте управления лениво помаргивали сигнальные лампочки. Силин включил связь, теперь он был совершенно спокоен, ибо знал, что ему следует делать.
— Алло,
Ошеломлённое молчание, как он и ожидал. Пауза вполне достаточная, чтобы уяснить назначение доброй дюжины переключателей, кнопок и тумблеров, рассеянных по пульту. Он управлял сотнями машин посложней этой, он обязан был понять, что тут к чему, и он это понял.
— Кто говорит? — наконец выпалил эфир. В нем стоял грохот, как от рвущихся вдалеке мин.
— Неважно! Отвечайте на вопрос: киберводитель запрограммирован на корану?
— Нет… То есть…
Голос утонул в помехах. Он должен был утонуть, Силин ждал этого. Его ужаснула беспечность тех, кто отвечал за безопасность полёта. Горизонт мрачнел. Он просел, как под тяжестью, и вдруг с быстротой атомного взрыва вспучился изжелта-чёрными клубами.
— Перехожу на ручное управление! — выкрикнул Силин.
— …дите! — захрипело в ответ. — Передаю мик… к… не… не…
Силин выключил ставшую бесполезной связь. Все вернулось на круги своя. Он снова один, снова на Марсе, в его руках штурвал, он снова, как в молодости, даёт бой коране.
Мельком он глянул в зеркало обзора. Лица скорей удивлённые, чем испуганные, — что значит привычка к безопасности! Хрипло бормочет динамик, не разобрать что. Но пристегнулись все.
Машину приподняло, как на лифте, и он тотчас забыл о пассажирах. Прошитый молниями вал кораны стрелял вверх и вниз чёрными струями, и там, где струи касались почвы, она вспарывалась, как гнилая материя.
Силин нацелил машину носом к коране, слегка бросил её вниз, вверх, в сторону. Нет, он не утратил реакции. Каждая клеточка его тела помнила корану, знала, что и как надо делать. Машина повиновалась безусловно. Он был несправедлив к ней: мощная, манёвренная — не чета древним вездеходам. С такой машиной он ещё посмотрит, кто кого…
Синеватый от трепета молний коготь кораны рванул почву. Ветровое стекло окатил жидкий огонь. Машину завертело штопором, но Силин удержал её. Он рванул её вверх, вверх, в самый центр клубящегося взрыва, где, как он знал, было безопасней всего.
“Только бы не шмякнуло первым ударом!” — пронеслась мысль, а потом уже и мыслей не осталось, потому что машина скользнула в ад.
Зрелищная машина, встроенная в корпус аэролета, имела чёткую программу. Сначала она должна была с помощью гипнополя убедить туристов в подлинности кораны и затем через динамик в салоне быстро успокоить волнение известием, что это всего лишь “грёзы наяву”, историко-миражный спектакль, входящий в план экскурсии. Поступок Силина предусмотрен не был, и машина на него не реагировала.
А люди, вдруг услышавшие в эфире голос Силина, не сразу пришли в себя.
Но, даже сообразив, что к чему, они не знали, на что решиться. Никто из них не подозревал до этой минуты, что турист Силин и есть тот самый человек, который открывал Марс. И теперь все задавали себе один и тот же вопрос; убьёт его правда или нет?