Эх, Антон!
Шрифт:
Я думаю о многом. Мысли причудливо кружатся в голове. Невольно вспоминается тургеневский рассказ «Живые мощи», читанный еще в детстве. Встает образ Лукерьи. Какая, однако, пропасть лежит между той эпохой и настоящей! Лукерья и Антон! Что между ними общего?
От Лукерьи и «Живых мощей» мысли перескакивают к современности. Смотрю на молчаливо согнувшегося извозчика. Самая изощренная фантазия едва ли могла бы придумать такое изумительное сочетание фактов, какое дает сейчас наша богатая советская действительность. Думал ли этот шагающий впереди избалованный сынок купца первой гильдии, что когда-нибудь
Мы на току. Пара лошадей кружит зубчатую шестерню молотилки. Бабы и девки сгребают мякину, и от нее кверху поднимается прозрачное облачко пыли. Антон жадно набирает грудью воздух и шутливо кричит, насколько хватает голоса:
— Сми-иррно!
— Здо-орово, председатель! — Поворачивая голову к Антону, но не прерывая работы, дружно отвечают все на приветствие, Антон — не председатель, даже не член правления колхоза, но его знают и любят, его уважают. И на просветленном лице Антона рассыпается улыбка радости.
Под лучами солнца, в людском гомоне, в красоте природы и труда — так хорошо вокруг.
— Дружней, молодежь, дружней! Не то расчет всем дам, — шутливо грозится Антон.
У одного из ометов группа отдыхающих женщин аппетитно ест яблоки. К колхозу перешел ермолаевекий сад, и в нынешнем году — большой урожай яблок. Антон бурлит:
— Эй, молодки! Вы чего отстаете?!
— Наведи, Антон, порядок! Построже на них… — подбадривает его погонщик лошадей.
— Есть! — смеется Антон. — Коли я сам не работаю, то хотя бы за порядком понаблюду.
— Почему у вас так много женщин? — спрашиваю я одну из отдыхающих.
— А у нас бедняки да вдовы первыми в колхоз пошли.
Мы проводим на току около часа. Антон счастлив и напоминает мне того прежнего, неутомимого Антона, которого я знал в течение многих лет.
Еще перед первой поездкой в Спасское я разыскал в Саратовском губстатбюро карточки земских подворных обследований и с помощью старого статистика Миловзорова обработал данные 1911 года. На вечернем собрании колхозников пользуюсь этим материалом.
Помещение набито до отказа. Старики, молодежь слушают доклад с таким вниманием, что даже теснота не мешает тишине.
— В тысяча девятьсот одиннадцатом году площадь посева на один крестьянский двор в Спасском составляла всего только две и восемь десятых десятины, в тысяча девятьсот двадцать четвертом году она увеличилась до четырех и восьми десятых, то есть почти в два раза. А сейчас мы имеем на двор у единоличников пять и четыре десятых га, в колхозе «Отрез» — семь и семь десятых га, то есть рост почти втрое. Вот что дала
Для старшего поколения в цифрах нет ничего нового, но в них повесть о судьбе каждого, в них — плоть и, кровь живых воспоминаний, и именно поэтому доклад производит впечатление разорвавшейся ракеты. Растет гул одобрения, восклицаний:
— Ловко, ядрена ягодка! А-а?
— Жили: ни земли, ни хлеба, погост да небо.
— Ни притулу, ни затулу!
Председатель собрания Комочкин — он же председатель колхоза — истово барабанит большим колхозным ключом вместо звонка по графину, чтоб прекратить шум. Несколько человек подкулачников пытаются сорвать общее настроение.
— Можно вопрос докладчику?
— Давай!
Незнакомый человек с острым лицом, отчего голова его похожа на птичью, осторожненько, как бы прощупывая каждое слово, скрипит жидким тенорком, обращаясь в мою сторону.
— Нет, ты вот ответь, — справедливо это или нет? Один трудящий сметанку с молочка получает, а другому трудящему снятая вода остается. Правильно так будет?
В рядах около спрашивающего ползет жидкий вызывающий смешок нескольких подкулачников.
Вопрос каверзный, и, чтобы дать должный отпор, надо сперва расшифровать враждебный смысл заданной загадки.
— Ты хочешь спросить, почему колхозники пользуются льготами и помощью?
— Вот-вот…
Расшифровке задачи помогают перекрестные возгласы с передних скамей:
— А каких это ты обиженных трудящими подразумеваешь?
— Каких? Извест-но! Которые шерсткой обросли… Ха!.. — раздается смешок.
Всем теперь ясно, каков может быть ответ докладчика.
— Правильно, что колхозы получают поддержку. Только через колхозы деревня придет к лучшей жизни. И еще правильно также, что раскулачиваются эксплуататоры, враги трудящихся…
Словно в перестрелке с разных концов летят возгласы, насмешки:
— Довольно, поснимали сметанки с чужих горшков! Хватит!
— И пустой воды бы лишить, особливо тех, которые с обрезами…
Маневр классового врага не удался, у подкулачников больше не хватает смелости выступать открыто.
Собрание выносит резолюцию, в которой говорится: «провести коллективизацию полностью, то есть на все сто процентов».
Изба Чиркиных разгорожена на две комнаты. В одной из них, поменьше, отведен ночлег мне вместе с Антоном.
В потолок комнаты ввинчено большое железное кольцо, когда-то на нем висела ребячья зыбка.
Антон лежит на деревянной кровати, я — на полу, на охапке свежего сена, покрытого сверх полога простыней, которую захватил с собой из дома.
Мы переговорили о всех впечатлениях дня, о собрании колхозников, о подкулачниках, о вынесенной резолюции.
Из соседней комнаты слышен сонный храп старшего сына Антона. Он вернулся домой поздно, работа на дранке ударная, в две смелы, по двенадцати часов каждая. Антону не спится. Он лежит на спине, вытянувшись и сложив на груди руки, — совсем как мертвец. В тусклом освещении висящей на стенном гвоздике лампы-коптилки мне видно его землисто-желтое худое лицо, с ввалившимися щеками и глубокими впадинами закрытых глаз.