Ехал Грека

Токарева Виктория Самойловна

Вот дети: Антон, Вадик, Пашка Самодеркин и ещё какой-то плохо одетый знакомый мальчик.

— Смотрите под ноги! — кричу я.

Но они идут, эгоистичные, как все дети, и смотрят

вверх, на огонь.

Вот иностранцы.

— Дай мне руку, — просит старик. — Мне страшно.

Я встал в цепочку и протянул ему руку.

А с другой стороны знакомый, плохо одетый мальчик протянул руку мне. Я вглядываюсь в него и узнаю себя маленького. Он тащит меня вверх, и я иду за своим собственным детством.

— А я вас узнала.

Я поднял голову. Надо мной стояла царевна-лягушка.

На ней была сиреневая атласная кофта и серая юбка. Она только шла на работу и ещё не успела надеть рабочий халат.

— Я сначала вас не узнала, а потом вспомнила. Но вы уже убежали…

Она была ещё красивее, чем я думал, но понравилась мне меньше, чем в первый раз. Я от неё отвык.

— Вы что-то путаете… — заподозрил я.

— Вы Климов? — спросила она, решительно глядя мне в лицо.

— Климов.

А вы откуда знаете? — искренне удивился я.

— Так вы же трубач! Из ансамбля. Я видела вас в ресторане. У меня и пластинка дома есть…

— Вам нравится?

— Ге-ни-аль-но! — Она потрясла стиснутыми кулачками, потому что восхищение не умещалось в ней. — Гениально, — повторила она безапелляционно, как бы отстаивая бесспорную истину.

Мне даже захотелось ей поверить.

— У тебя есть кто-нибудь? — спросил я.

— Сейчас нет.

— Хочешь, я буду у тебя?

Она вдруг притихла, стала серьёзной. Смотрела на меня с недоверием и одновременно с надеждой. Я был новый, следующий человек в её жизни, а новые люди — это новые надежды.

Я встал, положил руки на её плечи. Но ладоням скользко было на атласе. Я опустил руки по швам. Смотрел в её приподнятое робкое лицо — тоже с недоверием и надеждой.

Кто она? Лягушка? Царевна?

А ведь у неё, наверное, имя есть. Я спросил:

— Как тебя зовут?

— А тебя?