Эхо проклятия
Шрифт:
Внедорожник перевалил через вершину холма, и город открылся моему взгляду в том виде, какой остается в памяти очень редко, при определенном сочетании расстояния, погоды, времени суток, сезона и моей уверенности, что все обретенное здесь либо потеряно навеки, либо оказалось самообманом. Воображение и осенняя дымка творят чудеса: стираются различия между веками и странами, и я чувствовал то же самое, что и сотни лет назад, когда видел на горизонте силуэты башен, соборов, пагод или минаретов.
Говорят, с возрастом способность чувствовать угасает. Это неправда. Как лучи солнца, пробившиеся сквозь листья, становятся трепетными, а пробившийся сквозь воду свет приобретает
Вот и сейчас без капли сожаления я видел этот город одновременно таким, каким он был тысячелетие назад, и таким, каким он станет спустя пятьдесят веков. Перспектива времен – живых и мертвых – сходилась в некоей точке внутри меня, там, где обреталась вера в то, что вовеки пребудут лишь человеческие заблуждения. Они неизбежны, даже если дело касается нашей смешной и злобной междоусобной возни. Что же говорить о границах, за которыми мерцает нечеловеческое во всем своем космическом блеске? Оседлав слепых металлических коней и вперившись в экраны, мы утратили нечто большее, чем целостность. Я пытался сохранить хотя бы осколки разбитого зеркала – без надежды склеить их и узреть цельное отражение собственного существования.
Конечно, по мере приближения к городу мои ощущения от того, что я видел, менялись. Это все равно что раздевать старуху, нарядившуюся в красивое платье. Оставшись без одежды, она предоставляет возможность созерцать опавшие паруса на всех своих реях и вдыхать желтые запахи старости. Драгоценности на ней, голой, выглядят как зубы самой природы, впившиеся в добычу. А если пойти еще дальше, то процесс узнавания и вовсе начинает внушать отвращение.
Под вуалью смога текла бестолковая жизнь. Мне не терпелось поскорее встретиться со сцейравом, однако кишечник этого города был чрезмерно засорен, и мы двигались со скоростью проглоченной рыбьей кости. Правая дверь внедорожника уже сделалась просто правой дверью и ничем более – хоть изнутри, хоть снаружи. Кафаль что-то проворчал мне на ухо, и Дырка велела остановиться. Не сомневаюсь, что, если бы я ослушался, его зубы впились бы в мою шею. Открыв заднюю дверь, девка выпустила пса, и тот затрусил вдоль обочины, огибавшей кладбищенскую стену. По другую сторону клены роняли последнюю листву.
– Проголодался мальчик, – сказала Дырка, и в ее тоне мне почудились странные материнские нотки.
«Мальчик» удалялся от нас, перемещаясь не в полном соответствии с логикой перспективы, и его темный силуэт менялся: сначала он стал кем-то на трех опорах – то ли калекой на костылях, то ли двуногим существом с хвостом толщиной в ляжку, – а затем, уже полузатертый разделявшим нас расстоянием, вроде бы обзавелся человеческой головой и широкополой черной шляпой.
Интересоваться, чем «мальчик» питается, было, конечно, излишне. Содом всегда оставался его охотничьей территорией. Дырка выглядела довольной, словно девочка, которая выполнила ответственное папино поручение.
– Ну а тебя где высадить? – роль извозчика уже давно мне надоела, но, надо признать, я сам поставил себя в
– Я еду с тобой.
– Ты же хотела развлечься.
– Дорогуша, можешь мне поверить, нам обоим сегодня скучать не придется.
Ясное дело. Велиар привораживал всякую нечисть, как свет фонаря манит ночных бабочек. Или, если уж на то пошло, как чрезвычайно безобразный балаганный урод притягивает извращенцев. Конечно, с моей стороны было бы большой ошибкой приписывать им человеческие эмоции, однако мне самому было хорошо знакомо это детское желание хотя бы одним глазком заглянуть в запретную комнату, увидеть тьму и узнать наказание, которые прежде и не снились.
Впрочем, это довольно жалкая интерпретация. Власть Велиара была совершенно иррациональной.
Какого черта? Я был бы слишком самонадеян, если бы верил до конца в любое из объяснений, неминуемо страдающих антропоморфизмом. Нечеловеческое начиналось там, где заканчивался человеческий язык. Он извивался среди необозначенного ужаса и неназванного страха, будто дорога сквозь вечную ночь, которая обрывалась в бездонную пропасть смерти. Я подстилал себе под ноги слова, которые, в сущности, ничего не значили. И ей-богу, потребность разделить одиночество порой сильно смахивает на проклятие.
…Меня вдруг прошиб холодный пот. Возможно, сейчас, в эту самую минуту, кто-то с абсолютным безразличием вырезал на лице Марии улыбку. Жизнь похожа на трясину, усеянную кочками боли. Что нам остается? Прыгать с кочки на кочку.
Но и это не так просто, если рядом Дырка, болтовня которой подобна тяжелому сырому туману. Несмотря на ее агрессивную красоту, я видел только темное нечто на расстоянии вытянутой руки, уводившее меня все дальше от моих собственных желаний.
Однако встреча со сцейравом все-таки состоялась.
– Тормози, – скомандовала Дырка, когда мы находились на одной из узких центральных улиц. В результате следовавший за джипом фургон едва не въехал нам в корму. Я свернул к тротуару, боковым зрением отмечая справа здание суда с четырьмя аллегорическими скульптурами на фронтоне, а слева – обгоняющий фургон, из кабины которого неслась сочная брань.
Дырка проводила грузовик долгим взглядом, и мне стало ясно, что ничего хорошего водителя не ожидает. Он был приговорен мимоходом, на расстоянии и без права помилования. Минутная вспышка ярости стоила ему жизни.
Впрочем, я тут же забыл о нем. Дырка втянула посланную вдогонку смерть обратно в зрачки, после чего посмотрела на меня с прежним выражением саркастического превосходства.
– Поверни голову, – сказала она. – Только медленно.
Я знал этот фокус. Он имеет мало общего со способностью видеть скрытые образы. Даже не знаю, с чем можно его сравнить. Разве что с дождем. А «реальность» тогда – всего лишь налет пыли на стекле.
Во всяком случае, здания со скульптурами уже не было. Вместо него появился дом-призрак, которых хватает в старых городах. Надо сказать, что я никогда не селился и не останавливался дольше чем на одну ночь в городах, которые моложе меня, поскольку это смахивает на секс с несовершеннолетними. Я также небольшой любитель посещать дома-призраки, хотя знавал людей, находивших в подобных занятиях неисчерпаемый источник вдохновения и творческой энергии. Они использовали то, что видели там, внутри. Кое-кто даже приобрел прижизненную славу, но не думаю, что это честная сделка. Некоторые возвращались оттуда преображенными… если вообще возвращались. Искушение остаться слишком велико.