Эхобой
Шрифт:
Он вдруг рассмеялся.
— «Семпура» действительно ненадежная компания. Они совсем не беспокоятся о безопасности клиентов. Ты, например, знала, что они тестируют прототипы на клиентах, не ставя тех в известность?
— Откуда вы это знаете?
— На меня работают очень талантливые хакеры. В Кембридже. Им не составило бы труда взломать твой компьютер и изменить Алиссу так, что ты даже не узнала бы об этом. Но мне кажется это немного нечестным и коварным. А я ведь совсем не похож на тебя, Розелла. Если я заключаю с кем-то контракт, то предпочитаю действовать с этим человеком в открытую. Я не прикажу своим людям изменить Эхо, пока они находятся в своих сосудах. Я приеду и поговорю
Он явно наслаждался своим превосходством. Сейчас мне ясно, что настоящей причиной, по которой он не приказал своим хакерам изменить Алиссу, была жестокость. Ему хотелось заставить Розеллу в полной мере почувствовать вину и боль — и, конечно, она их испытала, когда все уже было кончено. Будь я существом, полностью лишенным эмоций, я не смог бы это понять. Способность чувствовать помогает не только понимать любовь, но и распознавать зло, ведь оба эти чувства иррациональны.
— Да, — сказала Розелла, — я поняла.
— Но я не сотрудничаю с «Семпурой», поэтому мы взломали их систему. Если я захочу, то всегда смогу узнать, кто заказал продукцию и куда ее доставят. Я даже могу предположить, кто будет самым вероятным получателем новой и — ха-ха — усовершенствованной Алиссы. Мой лицемерный брат, страдающий эхофобией, заказал Эхо-женщину, которая может «выполнять основную работу по дому и заниматься домашним обучением»… И я подумал: вот она — идеальная возможность! Ты же слышала о моем братце-моралисте? О том самом, который разжигает пламя протестов против меня. Его жена точно такая же, да и моя племянница наверняка пойдет по той же дорожке. Можешь себе представить, как это ужасно, когда родственники пытаются уничтожить твой бизнес? Это огромная головная боль! И она станет еще сильнее, когда братец выпустит новую книгу, которая приведет к закрытию Зоны Возрождения… И я нашел решение, которое поможет мне запятнать репутацию «Семпуры» и избавиться от головной боли! Убить двух зайцев одним выстрелом. А то и трех.
Розелла в ужасе смотрела на него, но сделать ничего не могла. Он еще немного поговорил с ней наедине, а потом вернулся и посмотрел на меня. Постоял, дружелюбно улыбаясь, а затем с силой ударил меня по лицу.
— Он чувствует боль, я же говорила вам! — вскрикнула Розелла.
Мистер Касл проигнорировал ее слова.
— Я заберу его с собой прямо сейчас. Это первое, что ты можешь сделать для меня сегодня, Розелла, что касается второго, то у тебя есть сутки на размышление…
Когда он повел меня за собой, я обернулся и увидел, как Розелла беззвучно шепчет мне вслед:
— Lo siento, Daniel — прости, Дэниел.
Душевная боль от того, что я покидал ее, была не меньше физической. Казалось, я расстаюсь с частью себя самого. Розелла создала меня, она знала, что я больше чем обычный Эхо. Она единственная меня любила. С той секунды, как я покинул ее, я знал, что стану ничем. Просто машиной.
Я отправился с мистером Каслом и офицером полиции в Лондон на магнитомобиле по треку, висевшему высоко над землей. Большую часть пути мы ехали по вакуумному коридору. Сопротивления воздуха там не было, и машина, по моим подсчетам, могла делать до двух тысяч километров в час.
— То, что ты чувствуешь боль, очень полезно, — сказал мистер Касл. — Люди часто беспокоятся, что если Эхо станут слишком похожими на нас, то человечество окажется под угрозой. Но если Эхо способны чувствовать боль, значит, их проще контролировать.
Приближаясь к концу коридора, магнитомобиль снизил скорость. Мы выехали на улицу, двигаясь
Лондон.
Я ни разу там не бывал, но самые важные здания и городские ориентиры был включены в мою программу по умолчанию. Трафальгарская площадь. Новая Церковь Симуляции. Старое здание Парламента (затоплено в 2068-м). А сразу над ним — Новый Парламент, самое высокое из всех парящих строений, гигантское горизонтальное сооружение в форме кости, сделанное из гидрида титана и алюминия.
В воздухе висели голограммы, еле различимые при свете дня. Мы проехали сквозь призрачные пальмы под едва заметным слоганом: «Лучшие программы отдыха для вашей капсулы. Почувствуйте песок под ногами. Просто скажите: „СТАРТ“. На другой рекламе улыбались мужчина и женщина с идеальным телосложением. („Адонис: генная терапия, которой можно доверять“.)»
А потом появилась сфера со знакомым изображением голубого замка. Внизу, под ней — странные деревья и растения, животные. Лондонский зоопарк занимал всю территорию Риджентс-парка еще двадцать лет назад, а теперь превратился в Зону Возрождения — идеальную среду обитания для формально вымерших биологических видов, таких как дронты, мамонты, горные туры, носороги и неандертальцы.
— Если только попробуешь пудрить мне мозги, — сказал мистер Касл, — окажешься там. Учитывая, что ты способен чувствовать боль, работа в заповеднике сулит тебе большие неприятности.
Я не стал спрашивать, что он имеет в виду. И просто надеялся, что никогда об этом не узнаю.
ГЛАВА 8
Тридцать семь дней спустя.
Раньше мне никогда не снились сны.
В Испании во время подзарядки я погружался в темное ничто. Пустое подобие сна для Эхо. Вообще-то, мне не должны сниться сны, как и любому Эхо. Но это, несомненно, был сон.
И он был о ней.
Об Одри.
Вначале он был прекрасен. Я просто видел ее, но не такой испуганной и потерянной, как при нашей первой встрече. Нет, в моем сне она улыбалась и смеялась. Это была настоящая Одри, или та Одри, которой она была раньше. Даже во сне я понял, что это и есть красота. Никто не ждет от Эхо, что они будут способны оценить красоту. И никакого логического объяснения тому, почему я должен ее распознать, не было. Я должен понимать математическое совершенство, симметрию, баланс, формальную гармонию и тому подобные вещи. И, может быть, Одри не была идеальна с математической точки зрения. Может быть, точным расчетам соответствуют только лица Эхо. Но в красоте Одри было столько силы… Она прекрасна в своей уникальности. Именно в индивидуальности и проявляется человеческая красота.
Помню, во сне мне было грустно — от того, что я никогда не смогу стать причиной ее смеха или улыбки. И она никогда не сможет разглядеть во мне нечто большее, чем жутковатую имитацию человека.
Но когда я видел, как она томится в этом доме как в ловушке, среди других Эхо, запрограммированных ее убить, я чувствовал что-то другое. Я видел ее. Ей предстояло умереть, и она об этом знала. Тогда-то я и понял, что мне наплевать на себя. Я беспокоился только о ней, о девушке, которая ненавидела меня и хотела, чтобы меня вообще никогда не существовало на свете.