Экскалибур
Шрифт:
Завтра — наш последний день в Британии, думал я. Последняя ночь и последний день, а после мы поплывем вместе с Артуром по лунной дороге, и Британия превратится в смутное воспоминание.
Ночной ветерок мягко задувал через разрушенную стену форта. Выбеленный столб с заржавленными останками древнего маяка покосился, мелкие волны накатывали на длинный, отлогий берег, луна медленно опускалась в объятия моря, и сгущалась тьма.
Переночевали мы под прикрытием крепостного вала. Стены форта римляне соорудили из песка, покрыли насыпь дерном, насадили солерос, а поверху возвели деревянный частокол.
Рассвело; стайка рыбачьих лодок вышла в море на дневной промысел. На берегу осталась только «Придвен». Артур-бах и Серена играли на песке у озера, где не было волны, а Галахад вместе со вторым Кулуховым сыном прошлись по берегу в поисках еды. Вернулись они с хлебом, сушеной рыбой и деревянным ведерком теплого свежего молока. В то утро все мы были до странности счастливы. Помню, мы от души смеялись, глядя, как Серена съезжает по склону дюны, и дружно подбадривали Артура-баха, когда тот выволок с мелководья на песок громадную водоросль. Зеленый сгусток весил, должно быть, не меньше самого малыша, но он упрямо тянул и дергал и каким-то образом дотащил тяжеленный влажный клубок к подножию разрушенной стены. Мы с Гвидром поаплодировали его усилиям, а после разговорились по душам.
— Если мне не суждено быть королем, значит, так тому и быть, — промолвил Гвидр.
— Судьба неумолима, — отозвался я и, поймав его вопросительный взгляд, улыбнулся. — Это одно из любимых Мерлиновых присловий. Это и еще «не глупи, Дерфель». В его глазах я всегда был дураком.
— Вот уж не верю, — преданно заверил Гвидр.
— Все мы были дураками в его глазах. Кроме разве Нимуэ и Морганы. И может, еще твоей матери, ну да они с Мерлином дружбы никогда не водили. А всем остальным просто ума недоставало.
— Жаль, что мне не удалось узнать его поближе.
— Когда ты состаришься, Гвидр, — усмехнулся я, — ты сможешь рассказывать людям, что встречал самого Мерлина.
— Так мне ж никто не поверит!
— Пожалуй, что и так, — согласился я. — А к тому времени, как ты состаришься, про Мерлина выдумают новые байки. И про твоего отца тоже. — Я швырнул осколок ракушки вниз с крепостной насыпи. Издалека, из-за озера доносилось зычное пение: это спускали на воду «Придвен». Теперь уже недолго, твердил я себе, теперь уже совсем недолго. — Может, правды вообще никто не будет знать, — сказал я Гвидру.
— Правды?
— Ну, про твоего отца, — объяснил я, — или про Мерлина. — Ведь иные поэты уже приписывали победу при Минидд Баддоне Мэуригу — это ему-то, помилуйте! — а многие песни ставили Ланселота выше Артура.
Я оглянулся по сторонам в поисках Талиесина, гадая, восстановит ли он истину. Нынче утром бард сообщил, что не поплывет за море вместе с нами, но вернется в Силурию либо в Повис. Думается, Талиесин дошел с нами так далеко только того ради, чтобы потолковать с Артуром и узнать от него историю его жизни. Или, возможно,
— Дерфель! — окликнул меня Артур. — Дерфель! — Я кубарем скатился по крепостной насыпи и взбежал по песчаному склону дюны. — Что видишь? — спросил Артур.
Я поглядел на север, за сверкающую гладь озера. Я видел «Придвен» на полпути к воде, видел костры, на которых выпаривали соль и коптили дневной улов, видел рыбацкие сети, развешанные на укрепленных в песке рангоутах, а еще — всадников.
Острие копья вспыхнуло под лучами солнца, и еще одно, и еще. Десятка два воинов, может, даже больше тяжело скакали по дороге, что уводила от озерного берега в холмы.
— Прячемся! — закричал Артур. Мы съехали вниз по дюне, подхватили Серену с Артуром-бахом и, словно преступники, схоронились за осыпающимися стенами форта.
— Они нас видели, господин, — сказал я.
— Может, и нет.
— Сколько их? — спросил Кулух.
— Двадцать? — предположил Артур. — Тридцать? А то и больше. Они из-под деревьев вышли. Их, чего доброго, целая сотня.
Послышалось легкое царапанье металла о ножны: это Кулух обнажил меч. И подмигнул мне.
— А хотя бы и две сотни, Дерфель, мне они бороду не отрежут.
— Да на что им сдалась твоя борода? — фыркнул Галахад. — Сплошная вонь да блохи!
Кулух расхохотался. Они с Галахадом вечно подтрунивали друг над другом, и Кулух все еще размышлял над достойным ответом, когда Артур опасливо приподнял голову над крепостным валом и поглядел на запад, туда, где должны были появиться копейщики. Он замер неподвижно, притихли и мы. И вдруг он резко вскочил на ноги и замахал руками.
— Это Саграмор! — крикнул Артур нам, и в голосе его звучала очевидная радость. — Это Саграмор! — закричал он снова.
Возбуждение его передалось и Артуру-баху.
— Это Саграмор! — весело заверещал малыш.
Все мы перелезли через насыпь, чтобы получше разглядеть грозный черный стяг Саграмора, развевающийся на увенчанном черепом копейном древке. Сам Саграмор, в коническом черном шлеме, ехал впереди. Завидев Артура, он пришпорил коня и стрелой понесся через пески. Артур бросился ему навстречу, Саграмор спрыгнул с седла, рухнул на колени и обнял Артура за пояс.
— Господин! — выдохнул он, в кои-то веки позабыв о привычной сдержанности. — Господин! Я уж и не чаял снова тебя увидеть.
Артур поднял его и привлек к груди.
— Мы бы встретились в Броселианде, друг мой.
— В Броселианде? — повторил Саграмор и сплюнул. — Ненавижу море. — По черному лицу текли слезы. Помню, как он однажды рассказывал мне, зачем служит Артуру. Затем, что, когда у меня не было ничего, Артур дал мне все, объяснил он. Саграмор приехал сюда не потому, что не хотел связываться с кораблями, но потому, что Артур нуждался в помощи.
Нумидиец привел восемьдесят три человека, в том числе Эйниона, сына Кулуха.