Экскалибур
Шрифт:
— Ну, допустим, двенадцать сотен, — прикидывал Артур, а затем крутил эту цифру и так и эдак, то прибавляя, то убавляя, в зависимости от настроения, и при оптимистичном раскладе порою осмеливался присовокупить к ней восемь сотен гвентцев, что в общей сумме давало две тысячи воинов, однако даже этого, как утверждал Артур, окажется недостаточно — саксы, надо думать, соберут армию еще бо?льшую. Элла выставит по меньшей мере семь сотен копий, а его королевство — слабейшее из двух. Кердиковы копья мы оценивали в тысячу, а по слухам, Кердик еще и откупал копейщиков у Хлодвига, короля франков. Этим наемникам платили золотом — и обещали еще, когда в руках победителей окажется сокровищница Думнонии. Наши шпионы сообщали также, что саксы намерены дождаться
— У них наберется две с половиной тысячи воинов, — подсчитал Артур. — А у нас — только двенадцать сотен, если Мэуриг и впрямь откажется вступить в бой. Можно, конечно, собрать ополчение, да только никаким поселянам не выстоять против закаленных воинов, а ведь нашим ополченцам — старикам и мальчишкам — грозит саксонский фирд .
— Стало быть, без гвентских копейщиков мы обречены, — мрачно подвел итог я.
Со времен измены Гвиневеры Артур улыбался редко, но сейчас улыбнулся.
— Обречены? Кто сказал: обречены?
— Ты, господин. И цифры.
— Тебе разве не случалось сражаться и одерживать победу при численном превосходстве врага?
— Да, господин, случалось.
— Тогда отчего бы нам не победить и на сей раз?
— Лишь глупец ищет битвы с противником более сильным, господин, — отозвался я.
— Лишь глупец ищет битвы, — решительно отрезал он. — Я так вообще не рвусь сражаться по весне. Это саксы хотят сражаться, а у нас выбора нет. Поверь, Дерфель, численное превосходство врага меня тоже не радует, и я сделаю все, чтобы убедить Мэурига принять бой, но если Гвент не выступит, придется нам разгромить саксов самим. И мы это можем! Поверь, Дерфель, можем!
— Я верил в Сокровища, господин.
Артур издевательски рассмеялся резким, лающим смехом.
— Вот Сокровище, в которое верю я, — проговорил он, поглаживая рукоять Экскалибура. — А ты верь в победу, Дерфель! Если мы выйдем против саксов, заранее смирившись с поражением, они скормят наши кости волкам. Но если мы выступим как победители — то-то они взвоют!
Бравада бравадой, да только в победу все равно не верилось. Думнония оделась во мрак. Мы утратили своих богов, а в народе толковали, что это Артур-де их прогнал. Он был врагом не только христианского Бога: он стал врагом всех богов что ни есть, и поговаривали, будто саксы посланы ему в наказание. Даже погода предвещала несчастье, ибо в то утро, как я расстался с Артуром, полил дождь, и конца ему не предвиделось. Каждый новый день приносил низкие серые тучи, стылый ветер и проливной ливень. Все промокло насквозь. Наша одежда, постели, дрова, устланный тростником пол и даже стены домов сделались липкими и склизкими от сырости. Копья ржавели без дела, запасенное зерно проросло или заплесневело, а безжалостный ветер все гнал да гнал с запада дождь. Мы с Кайнвин делали все, чтобы не дать воде просочиться в Дун Карик. Кунеглас подарил сестре целый ворох волчьих шкур из Повиса, и мы обили ими деревянные стены, но сам воздух под стропилами словно бы отсырел. Огонь разгорался с трудом, шипел, коптил и плевался, нехотя даря нас теплом; дым ел глаза. В начале той зимы обе наши дочери сделались строптивы и неуживчивы. Морвенна, старшая, обычно сама покладистость, превратилась в сущую мегеру, так что даже Кайнвин не выдержала и выдрала несносную девчонку ремнем.
— Она скучает по Гвидру, — позже объяснила мне Кайнвин. Артур распорядился, чтобы сын находился при нем неотлучно, так что Гвидр уехал с отцом на встречу с королем Мэуригом. — Их бы надо поженить на будущий год — это ее исцелит.
— Если Артур вообще позволит Гвидру взять ее в жены, — угрюмо отвечал я. — Ныне он нас не слишком-то жалует. — Я тоже хотел поехать с Артуром в Гвент, но он резко отказал мне. Было время, когда я почитал себя его самым близким другом, но теперь Артур скорее огрызался на меня, нежели бывал мне рад. — Он думает, я поставил под удар жизнь Гвидра, — посетовал я.
— Нет, — покачала головой
— А что это поменяло?
— Дело в том, что ты тогда был с ним, родной, — терпеливо объяснила Кайнвин, — так что с тобой он не может притворяться, будто ничего не произошло. Ты стал свидетелем его позора. Он видит тебя — и вспоминает о ней. А еще он завидует.
— Завидует? Кайнвин улыбнулась.
— Он думает, ты счастлив. И теперь вбил себе в голову, что если бы женился на мне, то тоже был бы счастлив.
— Наверное, и впрямь был бы, — отозвался я.
— Так он даже предлагал, — беззаботно сообщила Кайнвин.
— Предлагал — что? — взорвался я.
— Да не всерьез, Дерфель, не всерьез, — успокоила меня она. — Бедняга нуждается в утешении. Он думает, если одна женщина его отвергла, так, значит, отвергнет любая другая, и поэтому спросил меня.
Я тронул рукоять Хьюэлбейна.
— Ты ничего мне не рассказывала.
— А зачем? Рассказывать-то нечего. Он задал бестактный вопрос, а я сказала, что поклялась богам быть с тобой. Сказала очень мягко, а ему потом было ужасно стыдно. А еще я обещала ему, что тебе не скажу, а теперь вот нарушила обещание, и значит, боги меня накажут. — Она пожала плечами, словно давая понять: кара заслужена и потому принимается безропотно. — Ему нужна жена, — невесело усмехнулась она.
— Или просто женщина.
— Нет, — покачала головой Кайнвин. — Артур не из таких. Он не может переспать с женщиной и уйти восвояси как ни в чем не бывало. Он не видит разницы между желанием и любовью. Когда Артур вручает душу, он отдает всего себя — по мелочам он себя не разменивает.
Меня по-прежнему душил гнев.
— Итак, он женился бы на тебе — а от меня он чего ждал при таком раскладе?
— А ты бы правил Думнонией как опекун Мордреда, — отозвалась Кайнвин. — Артур вбил себе в голову дурацкую идею, что я уехала бы с ним в Броселианд и мы бы там жили не тужили, точно дети под солнышком, а ты бы остался здесь и разгромил саксов. — Она рассмеялась.
— И когда же он тебе это предлагал?
— В тот самый день, когда отправил тебя к Элле. Наверное, думал, что я убегу с ним, пока ты в отъезде.
— Или надеялся, что Элла убьет меня, — возмущенно отозвался я, вспоминая об обещании саксов казнить любого посланца.
— Потом ему было очень стыдно, — серьезно заверила меня Кайнвин. — И не вздумай ему проболтаться, что я тебе рассказала. — Она заставила меня дать слово, и обещание я сдержал. — На самом деле это все пустое, — добавила она, заканчивая разговор. — Скажи я «да», то-то он бы опешил. Он задал свой вопрос, Дерфель, потому что ему очень больно, а мужчины, когда им больно, ведут себя безрассудно. Чего ему на самом деле хочется, так это сбежать с Гвиневерой, да только он не может: гордость не позволяет, и, кроме того, он знает, что без него мы саксов не разобьем.
А для этого нам требовались Мэуриговы копейщики, но никаких известий о переговорах Артура с Гвентом к нам не приходило. Текли недели, а с севера по-прежнему ни слуху ни духу. Заезжий проповедник из Гвента рассказал нам, что Артур, Мэуриг, Кунеглас и Эмрис всю неделю совещались в Бурриуме, столице Гвента, но на чем вожди порешили, священник понятия не имел. Этот смуглый, косоглазый коротышка с жиденькой бороденкой, с помощью пчелиного воска уложенной в форму креста, приехал в Дун Карик, дабы основать в деревушке церковь, а то как же без нее! Как оно в обычае у странствующих проповедников, за ним таскалась орава женщин: три жалкие неряхи собственнически льнули к нему. Я впервые узнал о его появлении, как только он принялся проповедовать за кузницей у ручья, и послал Иссу и пару копейщиков прекратить это безобразие и привести его в дом. Мы угостили его кашей-размазней из проросшего ячменя: ел он жадно, ложкой запихивал в рот горячее варево, а потом шипел и плевался, обжигая язык. Комья каши застревали в крестовидной бороде. Женщины есть отказывались до тех пор, пока священник не насытился.