Экскалибур

Корнуэлл Бернард

— Разумеется, Артур не желает, чтобы я угодила в руки Кердика, — саркастически парировала она. — Я для него досадная обуза! Подозреваю, он поиграл-таки с мыслью перерезать мне глотку. Арганте наверняка этого хочет. Я бы на ее месте хотела. Я размышляла об этом, пока каталась вокруг тебя кругами. А что, прикидывала я, если Дерфелю приказано убить меня? Продолжать ли мне путь или, может, не стоит? А потом я решила, что ты, скорее всего, не стал бы меня убивать, даже если бы тебе и приказали. Ну да кабы Артур и впрямь хотел моей смерти, он бы прислал Кулуха. — Она крякнула и слегка согнула колени, изображая прихрамывающую Кулухову походку. — Кулух полоснул бы

меня ножом по горлу, не моргнув и глазом. — Гвиневера вновь расхохоталась; ее новообретенная искрометная радость просто-таки не знала удержу. — Значит, говоришь, Артур был уклончив?

— Да, госпожа.

— Стало быть, на самом деле, Дерфель, это все твоя идея? — Она обвела рукой окрестности.

— Да, госпожа, — сознался я.

— От души надеюсь, Артур тебя одобрит, — откликнулась она, — иначе ты неприятностей не оберешься.

— Неприятностей у меня и без того немало, госпожа, — сознался я. — Старая дружба, похоже, мертва.

Гвиневера, верно, расслышала печаль в моем голосе, ибо внезапно взяла меня под руку.

— Бедный Дерфель. Ему, верно, стыдно?

— Да, госпожа, — смущенно пробормотал я.

— Гадко я себя повела, — сокрушенно отметила она. — Бедняга Артур. А знаешь, что его воскресит? Его самого и вашу дружбу?

— Хотел бы я это знать, госпожа.

Гвиневера отняла руку.

— Изрубить саксов в капусту, Дерфель, — вот что нужно, чтобы Артур стал прежним. Победа! Дайте Артуру победу — и он вернется к нам, добрый старый Артур!

— Саксы, госпожа, уже на полпути к победе, — предупредил я. И рассказал ей все, что знал: что саксы свирепствуют на востоке и юге, что силы наши рассеяны и наша единственная надежда — собрать армию до того, как саксы приблизятся к Кориниуму, где сейчас дожидается лишь маленький боевой отряд Артура — две сотни копейщиков. Я предположил, что Саграмор отступает к Артуру, Кулух идет с юга, а я двинусь на север, как только Исса вернется вместе с Арганте. Кунеглас, несомненно, подоспеет с севера, а Энгус Макайрем поспешит с запада, едва услышав вести, но если саксы доберутся до Кориниума первыми, тогда пиши пропало. Надежда невелика даже и в том случае, если мы выиграем гонку, ибо без копейщиков Гвента мы настолько уступаем врагам в численности, что спасти нас может только чудо.

— Чушь! — отрезала Гвиневера, когда я объяснил ей положение дел. — Артур еще и сражаться-то не начал! Мы выиграем, Дерфель, мы выиграем! — И, огорошив меня дерзким заявлением, она расхохоталась и, позабыв о своем драгоценном достоинстве, прошлась танцующей походкой по обочине. Все дышало предчувствием гибели, но Гвиневера вдруг предстала передо мною воплощением свободы и света — никогда она не была мне так мила, как в тот миг. Внезапно, впервые с тех пор, как я различил в сумерках Белтейна дым сигнальных костров, я почувствовал прилив надежды.

Надежда тут же и угасла, ибо в Дун Карике царили неопределенность и хаос. Исса до сих пор не вернулся; деревушка под холмом была битком набита беженцами, что пустились в путь, напуганные молвой, при том что никто из них в глаза не видел живого сакса. Беженцы пригнали с собой коров, овец, коз и свиней, и все они стекались к Дун Карику — под иллюзорную защиту моих копейщиков. С помощью слуг и рабов я распустил новые слухи: Артур, дескать, будет отступать на запад в области, граничащие с Керновом, а я-де надумал отобрать у беженцев стада и отары, чтобы обеспечить провиантом своих людей. Этих ложных пересудов оказалось достаточно, чтобы большинство семей стронулись с места и зашагали на запад, к далекой границе Кернова. Там,

среди бескрайних болот, они окажутся в относительной безопасности, и при этом их коровы и овцы не запрудят дороги к Кориниуму. Если бы я просто-напросто приказал им идти к Кернову, недоверчивые селяне тут же заподозрили бы неладное и задержались проверить, не дурачу ли я их.

Исса не приехал и к ночи. Я не то чтобы забеспокоился — ведь до Дурноварии было неблизко и дорогу наверняка заполонили беженцы. Отужинали мы в доме, и Пирлиг спел нам о великой победе Утера над саксами у Кар Идерна. Как только отзвучали последние слова, я бросил Пирлигу золотую монету и заметил, что слышал некогда, как песню эту поет Кинир Гвентский. Пирлиг был потрясен.

— Кинир был величайшим из бардов, — с легкой завистью промолвил он, — хотя иные говорят, будто Амайгрину Гвинеддскому Кинир уступал. Скорблю я, что не довелось мне услышать ни того ни другого.

— Брат рассказывал, будто в Повисе есть ныне бард еще более великий, — вмешалась Кайнвин. — И тоже еще совсем юн.

— Кто таков? — разом насторожился Пирлиг, почуяв нежеланного соперника.

— Имя ему Талиесин, — откликнулась Кайнвин.

— Талиесин! — повторила Гвиневера. Имя ей явно понравилось. Означало оно «сияющее чело».

— В жизни о нем не слыхивал, — холодно отозвался Пирлиг.

— Вот разобьем саксов и потребуем с этого Талиесина песнь в честь победы, — усмехнулся я. — И от тебя тоже, Пирлиг, — поспешил я добавить.

— Я однажды слыхала, как поет Амайгрин, — промолвила Гвиневера.

— Правда, госпожа? — благоговейно охнул Пирлиг.

— Я еще совсем ребенком была, — рассказала она, — но помню, он умел издавать этакий глухой рокот. Просто мороз по коже. Глаза расширит, наберет в грудь побольше воздуха — и заревет как бык.

— А, старый стиль, — презрительно отмахнулся Пирлиг. — В наши дни, госпожа, мы взыскуем скорее гармонии слов, нежели просто силы звука.

— А важно и то и другое, — резко парировала Гвиневера. — Ни минуты не сомневаюсь, что этот Талиесин — мастер старого стиля, равно как и в стихосложении искушен, но как можно завладеть вниманием слушателей, если ты не в силах предложить ничего, кроме бойкого ритма? Надо, чтобы у людей кровь в жилах стыла, надо заставить их рыдать и смеяться!

— Шум производить любой человек может, госпожа, — вступился за свое ремесло Пирлиг, — но на то, чтобы вдохнуть в слова гармонию, требуется мастер воистину искусный.

— И очень скоро понимать всю прихотливую сложность гармонии смогут лишь другие искусные мастера и никто больше, — возразила Гвиневера, — а тебе, чтобы произвести впечатление на собратьев-поэтов, придется слагать напевы еще более мудреные. Но ты забываешь, что за пределами ремесла никто ни малейшего представления не имеет, что ты такое делаешь. Бард поет барду, а мы все гадаем, о чем весь этот шум. Твоя задача, Пирлиг, сохранить истории людей живыми, а высокопарная утонченность тут неуместна.

— Ты же не ждешь от нас вульгарности, госпожа! — воскликнул Пирлиг и в знак протеста ударил по струнам из конского волоса.

— Я жду, что с вульгарными вы будете грубы и тонки с теми, кто поумнее, — отозвалась Гвиневера, — причем, заметь, одновременно, но если ты умеешь только умничать, тогда люди останутся без историй, а если умеешь только вульгарничать, тогда никакие лорды и леди не одарят тебя золотом.

— Разве что вульгарные лорды, — лукаво подсказала Кайнвин.

Гвиневера обернулась ко мне: ее, конечно, так и тянуло поддеть меня, но она вовремя опомнилась — и рассмеялась.