Эксперимент «Ангел»
Шрифт:
Растираю руками лицо и плечи. Чем дольше мы в этом зоопарке остаемся, тем больше мне не по себе. Опять начинает болеть голова. Но вытащить отсюда ребят у меня не хватает сил. Газ, Надж, Ангел и Игги радуются здесь всему как дети. Нормальные дети без крыльев и прочих наших наворотов. Надж в красках расписывает Игги все, что видит. От его настороженности не осталось и следа, и оба они заливаются хохотом.
— Что-то мне здесь очень тоскливо, — подходит ко мне Клык.
— И тебе тоже? У меня совсем уже крыша едет. Здесь все — одно сплошное воспоминание… и у меня…
Вот так молчишь себе и молчишь.
— … и у меня… отчаянное желание выпустить их всех на свободу.
— Для чего? Думаешь, нужна им эта твоя свобода? — сухо спрашивает Клык.
— Ни для чего! Просто, чтобы были свободными!
— Свобода жить посреди Манхэттена? А как себя защитить, прокормить и где обогреться? Они здесь целее будут. Если, конечно, ты только не собираешься доставить белого медведя в Гренландию у себя на загривке.
Должна я вам сказать, что временами логика — страшно неприятная штука. Недовольно взглянув на Клыка, отправляюсь собирать нашу команду.
— Давайте-ка собираться, — я очень стараюсь сохранить вид уверенного лидера.
— Какая-то ты зеленая, — замечает Газман, несмотря на мои усилия.
Меня и вправду тошнит.
— Ага. Пошли-ка мы отсюда, пока я не рассыпалась тут на глазах у изумленной и чувствительной публики.
— За мной, — Клык ныряет в расщелину между двумя искусственными скалами. Отсюда к задворкам и техслужбам ведет дорожка для служителей. На дорожке никого нет, и вход публике перегорожен веревкой.
Taк мне удается слинять из зоопарка, не облевав публику и не свалившись в беспамятстве.
— Знаете, чем мне Нью-Йорк больше всего нравится? — спрашивает нас Газман, шумно чавкая кошерной сосиской. — Здесь полно нью-йоркцев, и они все психи, еще покруче нашего.
— Значит, считай, мы вписались, — Игги, похоже, с ним вполне согласен.
Он с наслаждением облизывает трубочку ванильного мороженого. Смотрю на него и едва удерживаюсь от смеха. Игги похож на длинный и тонкий конус, и трубочка у него в руках — ровно его уменьшенная копия. Росту в Игги больше шести футов, или, если на европейский манер, то сто восемьдесят сантиметров с хорошим гаком. И это в его четырнадцать лет. Бледнокожий, рыжий, длинный и тощий, он бросается в глаза больше всех нас, вместе взятых. Но, с другой стороны, здесь, на нью-йоркской улице, одни сплошные супермодели, розововолосые панки, все в черном готы, кожаные рокеры и просто люди со всего света и всех цветов и оттенков кожи. Так что шестеро подростков сомнительной чистоты, в больших, не по размеру, ветровках и в драных джинсах, — явление самое обычное и особого внимания совершенно не заслуживающее. Эти беглые наблюдения нашего места в нью-йоркском пейзаже заставляют меня безропотно согласиться с выводами Газмана и Игги: да, мы, действительно, сюда вписались.
— Вписаться-то мы, ребята, вписались, а вот, как показали сегодняшние события, скрыться от ирейзеров это нам не поможет, — предупреждаю я стаю и автоматически на все триста шестьдесят градусов сканирую нью-йоркский люд — проверочка на признаки опасности:
— К слову об ирейзерах, — вставляет Клык, — мы, похоже, имеем дело с новой моделью. По-моему, шестерка.
Я с ним согласна:
— Ага, они ее здорово улучшили. Очеловечили, это раз. Теток добавили, это два. Тетки — самое настоящее несчастье.
— Да уж, конечно. Нам ли не знать, что все тетки хищницы. Общеизвестно: бабьи драки первой кровью никогда не кончаются. Статистика, понимаешь ли.
Ох, и забодали меня эти клыковские шуточки!
— Можно мне буритто? — Надж приплясывает на тротуаре рядом с очередным уличным лоточником. — А что это ниш?
— Ка-ниш, — поправляю я ее. — Каниш — это такая картофельная вафля, пюре спрессовывают в квадратик и жарят. Можно внутрь запечь сосиску.
Все эти объяснения не мешают мне внимательно осматривать на ходу каждое здание. Что я надеюсь увидеть? Не знаю. Вывеску с крупной надписью «Институт»? Сомневаюсь.
— А что такое квашеная капуста? — спрашивает Ангел.
— Тебе не понравится, поверь мне, — сурово отрезаю я в ответ и покупаю каждому из нас по завернутому в фольгу горячему буритто.
Надж на седьмом небе:
— Лепота, можно всякую еду на улице купить. На каждом углу какая-нибудь новенькая снедь. Иди себе и ешь на здоровье. И вообще, тут на каждом углу все, чего только душа ни пожелает. Тут тебе и банк, и метро, и еда, и автобусы, и магазины клевые. Лучшее место на свете! Так и знайте. По мне, так нам вообще надо сюда насовсем переселяться.
Вот разошлась! Как же мне ее трепотню остановить-то?
— То-то ирейзеры обрадуются. Не надо им будет по пустыням да по горам за нами гоняться. За птичьим отродьем поохотился, в ресторанчике посидел, шмоток прикупил. Все под боком.
Надж нахмурилась и приумолкла, а Ангел покрепче взяла меня за руку, и я тут же пожалела, что их чересчур напугала:
— Ты, Надж, с одной стороны, права. Здесь, конечно, клево. Но, с другой, все это стоит денег. А их у нас совсем с гулькин нос осталось. К тому же у нас дело есть, задача важная.
И тут на полуслове я замолкаю. Останавливаюсь, как вкопанная, и замираю. Клык тут же подскакивает, готовый подхватить меня на случай, если я снова брякнусь:
— Что, больно? Опять?
Как сумасшедшая трясу головой и глубоко вдыхаю:
— Пирожки!..
Он тупо смотрит на меня. Полный оборот на месте. Пытаюсь определить, откуда несется этот волшебный запах. Ага, вон там, крошечная забегаловка: «Пирожки от миссис Филдс!». Духовка прямо напротив входной двери, и на улицу вырывается теплый аромат дома, безопасности и уюта. Так пахло в Эллином доме…
— Я без пирожков дальше ни ногой, — категорично заявляю я.
Это были фантастические пирожки. Но все равно хуже домашних.
— Я устала, — хнычет Надж, — давайте немножко посидим.
Не дожидаясь ответа, она плюхается на широкую гранитную ступеньку величественной лестницы, ведущей в какое-то помпезное здание. Обхватив голову руками, кладет ее на колени. Так и сидит, закрыв глаза. Заснула, что ли?
— Ну и как ты собираешься искать Институт? Что у тебя за генеральный план?