Экстаз
Шрифт:
— Уверяю тебя, Рейвен, твоя мать и сама понимала, что замужество — единственный выход. Брак с Кендриком спасал ее от позора, а тебя от клейма незаконнорожденной.
Да, Рейвен давно поняла, какую жертву принесла мать ради нее. Но все равно: ничто не может извинить или обелить тех, кто заставил бедную женщину пойти на эти испытания. И дед Джервис, и тетка Кэтрин показали себя черствыми и бессердечными. Но как видно, до сих пор считают свое тогдашнее поведение единственно верным и достойным.
— Если бы мою мать не обрекли на жизнь среди чужих
И снова холодный рассудительный голос леди Кэтрин:
— Ей некого винить, кроме себя самой, за свою позорную слабость. Впрочем, она вскоре пришла к той же мысли и осознала свою страшную ошибку. Но было уже поздно.
— Простите, если выражу недоверие, тетя Кэтрин, — со сдержанным раздражением сказала Рейвен, — но откуда вам это известно?
— Потому что Элизабет признавалась в этом в своих письмах.
— Она писала вам?
— Не слишком часто. Может быть, раза два в год, но письма были. И в последних посланиях все чаще давала понять, что постепенно пришла в себя и горько сожалеет о содеянном. О том, что выпала из того круга, к которому принадлежала по рождению и воспитанию, и вынуждена вести совсем иной образ жизни… Она очень сильно желала, чтобы твоя жизнь была не такой, как у нее.
Рейвен должна была признаться самой себе, что не может не верить тому, что сейчас слышит. Ведь иначе мать вряд ли уделяла бы столько времени и сил ее воспитанию в духе традиций и правил поведения, свойственных высшему обществу метрополии и самого Лондона. Более того: будучи на смертном одре, она заставила дочь дать клятву, что та будет искать и найдет себе супруга, непременно принадлежащего к аристократии…
— У вас сохранились письма от мамы? — спросила она, отвлекаясь от воспоминаний.
— Нет, я не оставила их. Но уверена, Элизабет одобрила бы твой теперешний выбор.
— Вернее, почувствовала бы облегчение, — поправила ее Рейвен, — оттого, что никто уже не назовет меня незаконнорожденной. А если кому-то и придет в голову, то на герцогиню Холфорд это произведет куда меньшее впечатление, чем на какую-то мисс Кендрик, не так ли?
Леди Кэтрин не сочла нужным прямо отвечать на этот вопрос, но заметила, что она лично вполне удовлетворена поведением Рейвен и даже испытывает чувство облегчения от того, что она не пошла по стопам матери и не опозорила семью.
Слова вызвали у Рейвен новую волну негодования, и, сжав руки в кулаки, она ледяным тоном сказала:
— Если вы так опасались за мое поведение, тетя Кэтрин, то зачем же предоставили мне жилище и даже субсидировали выходы в свет?
— Отвечу прямо: чтобы соблюсти приличия. И еще потому, что этого хотел твой дед. — Она неодобрительно фыркнула. — По моему мнению, если хочешь знать, он ведет себя не слишком умно и расчетливо, относясь к тебе
— Конечно, тетя, — уже не сдерживая язвительности, сказала Рейвен, — вам, как одному из главных третейских судей в высшем обществе, гораздо виднее, как к чему относиться.
Неизвестно, уловила ли леди Кэтрин иронию в словах племянницы, но ни один мускул не дрогнул у нее на лице, когда она спокойно произнесла:
— Однако довольно болтовни. Тебе нужно поторапливаться. Негоже заставлять благородного герцога торчать в одиночестве у алтаря.
— Вы совершенно правы, тетя… Как всегда…
Оставшись одна, Рейвен перевела дух и снова воззрилась на коробку с жемчугом. Его блеск не радовал глаз: от него, казалось, исходило презрение, которое ощущала она все эти месяцы в голосе и выражении лица тетки. Пренеприятная она особа, эта леди Кэтрин…
Про своего деда, лорда Латтрелла, Рейвен такого бы не сказала. Он был намного старше своей сестры Кэтрин и намного мягче по характеру. Даже не верилось, что этот человек мог когда-то поступить так сурово со своей родной дочерью.
Впрочем, насколько знала Рейвен, изменения в его характере произошли уже после кончины ее матери, когда на деда обрушилось несколько сердечных приступов подряд. Тогда он и решил пригласить внучку в Англию, чтобы хоть в какой-то степени загладить свою жестокость по отношению к дочери.
Однако он тоже не мог забыть того, что произошло два десятка лет назад. Подумать только: аристократка без памяти влюбилась в какого-то богача американца без роду без племени, к тому же женатого, да еще и забеременела от него!.. Ну и что оставалось делать, чтобы сохранить приличия? Разумеется, безотлагательно выдать ее замуж, а затем, в наказание и для всеобщего спокойствия, отправить с глаз долой. В мужья удалось подыскать некоего Йена Кендрика, обедневшего младшего сына одного из соседей по поместью. Тот согласился на брак исключительно ради денег, за что всю оставшуюся жизнь презирал себя, свою жену, а также чужую дочь, которой не давал забыть, кто она такая. По брачному контракту он получил в собственное владение небольшую плантацию на одном из карибских островов и скромное ежемесячное денежное содержание в обмен на условие не возвращаться в Англию.
Бедняга так и не свыкся с пребыванием на затерянном в Атлантическом океане острове. Он не погрузился в хозяйственные дела, в жизнь семьи и до самой своей случайной смерти восемь лет назад — его съела акула — продолжал ежечасно проклинать судьбу. А его несчастная жена чахла рядом с ним от неутоленной любви к своему американскому судовладельцу. Их дочь, невольный свидетель всех этих горестей, отличалась, к счастью, отменным здоровьем и крепкой натурой, унаследованными, видимо, от своего подлинного отца…