Елена
Шрифт:
— Во что они верят, эти люди? Что творится у них в душе?
— Один Бог знает.
— Я всю жизнь задаю этот вопрос, — сказала Елена. — И даже здесь, в Риме, не могу получить прямого ответа.
— В этом городе есть люди, — сказал Сильвестр, усмехнувшись, — которые верят, что император собирался устроить себе ванну из крови младенцев, чтобы излечиться от кори. А вместо этого вылечил его я, вот почему он был ко мне так щедр. Люди верят этому здесь, сейчас, когда и я, и император еще живы и у них перед глазами. А чему они будут верить через тысячу лет?
— А некоторые из них, по-видимому, вообще ничему не верят, — сказала Елена. — Все это — пустая игра слов.
— Знаю, — вздохнул Сильвестр. — Знаю.
И тут Елена сказала нечто такое, что, казалось, не имело никакого отношения к тому, о чем они говорили:
— А где вообще находится крест?
— Какой крест, дорогая
— Тот единственный. Истинный.
— Не знаю. И вряд ли кто-нибудь знает. Я думаю, этим вопросом никто никогда не задавался.
— Он же должен быть где-нибудь. Дерево не тает, как снег. Ему еще нет и трехсот лет. Здесь в храмах сколько угодно балок, которые вдвое старше. Было бы логично, если бы о кресте Господь позаботился больше, чем о них.
— Когда речь идет о Господе, нельзя говорить о том, что логично, а что нет. Если бы Он хотел, чтобы крест был у нас, Он бы дал нам его. Но Он не захотел. Он и без того многое нам дает.
— Но откуда ты знаешь, что Он этого не хочет? Готова спорить, что Он просто ждет, когда кто-нибудь из нас пойдет и отыщет его — крест, я хочу сказать. И как раз сейчас, когда он больше всего нужен. Именно сейчас, когда все начинают про него забывать и рассуждают о духовной сущности Бога, это бревно лежит где-то и ждет, когда люди упрутся в него своим глупым лбом. Я поеду и разыщу его, — закончила Елена.
Вдовствующая Императрица была почти так же стара, как и Сильвестр, но он взглянул на нее с любовью, словно она была еще ребенком, порывистой юной принцессой, и сказал с мягкой иронией:
— И ты, когда его найдешь, расскажешь мне об этом, не правда ли?
— Я расскажу об этом всему миру, — ответила Елена.
10
НЕВИННАЯ ДУША ЕПИСКОПА МАКАРИЯ
Елена отправилась в свое паломничество в начале осени 326 года. Исходной точкой его стала Никомедия: там в то время сходились все дороги империи. В распоряжение Елены были предоставлены все безграничные ресурсы казначейства. Огромная государственная машина снаряжала ее караван и готовила все необходимое по пути ее следования. Елена передвигалась не спеша. По дороге она сделала крюк, чтобы остановиться в Дрепануме и заложить храм в честь св. Лукиана, а потом повернула в глубь страны, на большую дорогу, проходившую через Ангору, Тарс, Антиохию и Лидду. Везде, где проходила она с сопровождавшей ее охраной и с обозом, нагруженным слитками золота, клирики, чиновники и местные жители встречали ее восторженными криками и простирались перед ней ниц. Она делала пожертвования в монастыри, отпускала на волю заключенных, наделяла приданым сирот, закладывала святилища и базилики. Она любовалась видами и поклонялась памятным местам христианской истории. Она раздавала огромные суммы церковным иерархам. Ее окружали золотой ореол благодетельствования и, казалось бы, всеобщая радость и любовь. Она не догадывалась, какой страх порождало ее приближение в одной невинной душе.
Ибо Макарий, епископ Аэлии Капитолины, был безусловно ни в чем не повинен. Он хорошо знал, что ложные обвинения столь же неугодны Господу, как и сокрытие истины. Он снова и снова самым тщательным образом анализировал все свои действия, но нигде не обнаруживал даже следа нечистых побуждений.
Копаясь в собственной совести, Макарий пользовался теми же методами, что и ученый натуралист грядущих веков, изучающий обитателей какого-нибудь пруда. Менее скрупулезный кающийся заметил бы лишь несколько крупных рыб; более брезгливый отшатнулся бы при виде водорослей и ила и, зажмурившись в отвращении, выпалил бы искренние, но незаслуженные слова самообвинения. Однако епископ на протяжении всей своей долгой жизни совершенствовался в познании человеческой души, и каждая соринка, каждая микроскопическая инфузория имела для него свое особое значение. Он знал, какая из них вредна, какая безобидна, а какая полезна. И теперь, в этой истории со Святым Гробом, он проник мысленным взором в самые глубины прозрачных вод и пришел к выводу, что никакой вины на нем нет.
И все же на него возлагали вину, и в том числе сам наместник. Это он первым сообщил ему новость, явившись к епископу теплым сентябрьским утром и испортив ему весь день, обещавший блаженный покой.
— Вот видишь, что ты наделал, — сказал наместник. — Теперь ты доволен?
Уже одно то, что наместник пришел сам, наглядно показывало, как изменилось положение Макария за последние восемнадцать месяцев. Два года назад наместник послал бы за ним и велел бы явиться в свою резиденцию. А еще несколькими годами раньше он либо заявил бы, что не знает никакого Макария, либо посадил бы его в тюрьму.
— Ну скажи мне,
— Поверь, — отвечал епископ Макарий, — мне в самом деле очень жаль, что так получилось. Ничего такого я в виду не имел.
Все началось в Никее предыдущим летом. Случай был исключительный. Впервые в истории Церковь явилась во всем своем блеске — папские легаты, император, высшие иерархи всего христианского мира. Многие из них привезли с собой доносы друг на друга с обвинениями в ереси, отступничестве и волхвовании. Константин демонстративно сжигал доносы, не читая. Но Макарий пришел к нему с ходатайством совсем другого рода. Придирчивые критики могли приписывать ему желание возвеличить себя, но Макарий твердо знал, что это не так. Он стремился лишь к вящей славе Господней, а в достижении этой высокой цели ему мешала досадная ненормальность положения его епархии.
Дело в том, что его Аэлия Капитолина представляла собой не что иное, как древний священный город Иерусалим, пуповину христианской веры. В этом маленьком городке с небольшим гарнизоном и в его окрестностях вершили свои деяния Божьи избранники. Здесь родились и умерли Спаситель и его Благословенная Матерь, отсюда они вознеслись на небеса. Здесь Святой Дух в языках пламени снизошел на новорожденную Церковь. Макарий постоянно поражался, насколько недостоин он занимать такую должность там, где происходили все эти события. Он бы с радостью уступил свое место кому-нибудь более заслуженному, если бы таким способом можно было добиться, чтобы священный город чтили больше. На самом же деле его чтили очень мало. По капризу гражданской администрации Макарий был всего лишь викарным епископом [35] и, что еще обиднее, подчинялся Кесарии — городу с недолгой и притом сильно запятнанной историей, творению Ирода, торговому порту, где царили идолопоклонничество, продажность и греховность. Рано или поздно это ненормальное положение следовало исправить. Однако Макарий не решился бы заявить о своих претензиях и предоставил бы все времени, если бы у него не было причины спешить. Евсевий, епископ Кесарийский, был не тот человек, которому он мог служить с чистой совестью. Политикан и писатель, высокомерный и беспринципный, вполне достойный соратник своего тезки из Никомедии, он тоже был сильно замешан в черные замыслы заговорщиков-ариан. Некоторые из искалеченных ветеранов прежних гонений при виде епископа, шествующего куда-нибудь по своим делам, говорили, что видели, как он, элегантный и самоуверенный, точно так же много раз наведывался с какими-то аккуратными свитками в тюрьму, где они валялись закованными в цепи, и что он отступник, а может быть, и доносчик.
35
Викарный епископ — заместитель вышестоящего епископа в какой-либо части его епархии.
Макарий не мог допустить, чтобы его паства подвергалась такому пагубному влиянию. Однако в своем ходатайстве он ограничился тем, что привел только первую причину.
Собор отнесся к его прошению сочувственно, но решение вынес уклончивое. Макарий добился аудиенции у императора. Тот принял его весьма любезно. Макарий напомнил ему о славе Сиона. Император как будто поддался убеждениям. Не тогда ли у него впервые возникла идея о том, как примирить две противоположности — историю и миф? Новая религия, которой он был так увлечен, имела много привлекательных сторон: она утверждала практичную и вполне пригодную для повседневной жизни этику, проповедуя братство, мир и покорность властям; она обещала заманчивые воздаяния — небесное покровительство, прощение и бессмертие. Но видел ли когда-нибудь Константин разницу между рассказами о событиях в Галилее и мифами об олимпийских богах? А теперь он впервые стоял лицом к лицу с человеком, который хранил и держал в руках тот самый терновый венец, которым был увенчан триста лет назад умирающий Бог.
— А ты в этом уверен?
— Ну конечно же, великий император. Его с самого того дня хранила иерусалимская церковь. Мария сама подобрала его и принесла домой. Потом они увезли его в Пеллу и вернулись вместе с ним, когда законы были смягчены. Ты знаешь, у нас есть еще копье, которым Ему пронзили бок, и много других реликвий в том же роде.
— Потрясающе, — произнес император и добавил вечную жалобу всех власть предержащих: — Почему мне об этом никогда не говорили?