Елтышевы

Сенчин Роман Валерьевич

– Да-да, конечно, – необычно для себя поспешно отозвался Николай.

После похорон Валентина Викторовна поискала могилки матери и отца, умершей ребенком сестры. Не нашла.

– Совсем ничего не соображаю, – оправдалась перед собой. – Домой надо…

Только собрались помянуть вдвоем с мужем – приглашать никого не стали – пришел Артем.

– О, – усмехнулся муж, – как всегда, вовремя. К обеду.

Артем молча сел возле стола, но слегка боком, повел носом.

– А что это? Чем-то пахнет…

– Тетю нашли, – ответила Валентина

Викторовна и отложила нож, которым резала колбасу, – снова навернулись слезы. – Она… она, оказывается, в подпол упала в том доме… в ничейном.

– Да? И что?

– И что? – передразнил Николай. – Похоронили вот.

Артем, словно угадав, что здесь лежала покойница, сдернул локоть со стола.

– Я не знал…

– А что ты вообще знаешь?

– Родька что-то заболел… кашляет.

– Да?! – Валентина Викторовна обрадовалась переводу разговора на другую тему. – Вы окна, наверно, открывали. Да?

– Да вроде… Душно же…

– Аяяяй! Ну, вот его и продуло. А температура? Температура есть?

– Угу. Тридцать восемь почти.

– Так надо в больницу. – Валентина Викторовна оглянулась на мужа; тот как раз выпивал стопочку. – Коль!

– Я никуда не поеду. Берите ключи и везите.

– Я фельдшерицу позвал, – сказал Артем торопливо. – Бегал за ней сейчас, а по пути – к вам… Может, не надо еще никуда… Что-то… – Он помял ладонью лицо. – Что-то совсем…

– Э! – тут же остановил Николай. – Хорош. Всё мы слышали уже сто раз. Не будем. Кроме ссоры, ни к чему это уже не приведет. – Стал наливать себе спирту по новой.

– Можно мне тоже немного?

Валентина Викторовна достала из буфета стопку для сына. «Надо на оставшуюся часть стенки заменить, – подумала кстати, – а то совсем в летней кухне рассохнется».

– Тетю помянем, – произнесла вслух. – Отмучилась…

Выпили. Закусили соленой капустой, копченой колбасой.

– Тут от парней узнал, – с опаской, что отец опять осадит, заговорил Артем. – Валин… ну, бывший парень из заключения возвращается. Они всерьез… м-м… дружили, в общем. Но его на пять лет посадили. Кражу, что ли, какую-то… В общем, со дня на день появится.

Не зная, как отреагировать, Валентина Викторовна взглянула на мужа. Тот поймал ее взгляд, усмехнулся, дернул плечами:

– Что ж, могу только поздравить с выбором супруги.

– Я же серьезно, – ноюще перебил Артем.

– Ну, а что делать? Валить его, что ли? Значит, будем валить и тоже садиться. Да, сынок? – В голосе Николая появилась злая ирония. – Прежде чем пипиську свою сувать куда-то, думать надо, к чему это приведет. Нашел себе и жену, и родственников вообще. Дружков. Они все тут животные просто. Хищные, тупые животные.

– Ну ладно уж, – вступилась Валентина Викторовна.

– А что, не так? И мы в таких же превратиться можем. Запросто причем! Как два пальца… А я, – Николай схватил бутылку, плеснул в стопку, – я предлагал ведь: давайте быстро построим большой дом, надежный, огородимся и будем жить. Была возможность –

и деньги я за гараж получил, и силы были, и время. Целое лето убили! Нет, надо было жениться на первой, какая сиськами помахала. Теперь… Вот так, сын, и катится жизнь под откос. И не заметишь, как в Юрку этого превратишься, на крыльце сдохнешь где-нибудь.

Валентина Викторовна хотела снова заспорить, но не стала: несмотря на жестокость, в словах мужа была правда. Да, скатывались они все ниже и ниже. И сын вполне мог их обогнать.

Залаяла Динга. Николай, раздраженно кряхтя, поднялся, вышел. Вернулся с пустой бутылкой, сунул в левое нижнее отделение буфета, а из правого достал полную. Снова вышел.

Артем наблюдал за ним удивленным взглядом.

– А вы что, – спросил тихо мать, – спиртом, что ли, стали?..

И Валентина Викторовна от жалости к себе, к семье своей, заплакала. Сбивающимся на крик полушепотом ответила:

– А что… Что нам, сынок, делать? Что-о?!

Глава девятнадцатая

Когда Артем слышал слово «трус», внутри у него вздрагивало и напрягалось, будто говорили именно про него. Но трусом он себя не считал – никого никогда из-за боязни быть избитым не предавал, от хулиганов, бросив любимую девушку, не убегал (правда, и ситуаций таких не возникало). Он был осторожным, не лез на рожон, не бахвалился силой и смелостью.

Столько его приятелей и знакомых погибло по глупости или село в тюрьму, что, когда перебирал в памяти судьбы парней их квартала, становилось жутко. Чуть не половина, а может, и больше.

Лет в тринадцать Артем оказался свидетелем совсем глупого убийства. Сидели в скверике компанией – все хорошо знали друг друга, в одной школе учились. И один из старшаков, Володька Егоров (было ему лет семнадцать), в разговоре сказал другому, тоже старшаку, Жеке Звереву: «Иди в жопу». Не послал даже, а так, в значении «да ну тебя». Жека вскочил со скамейки: «Чё ты сказал, урод?!» И началась у них словесная перепалка, с матом, с «ну-ка иди сюда». А потом Жека выхватил из кармана отвертку и ткнул Володьку в грудь.

Артем старался избегать таких ситуаций. Попадания в них…

Переезд в деревню, конечно, пугал. Ведь придется с кем-то там общаться, нужно будет себя поставить, не показать слабаком. А в слабаки и чмыри легко попасть. И знакомство, а затем и отношения с Глебычем, Вицей, остальными пацанами, Артем считал удачными. На него не наезжали, из него насильно не вытягивали деньги, а если подшучивали, то беззлобно, как над одним из своих. Но вот, оказалось, все-таки влип. И теперь пацаны, сами подсунувшие ему Валю, смотрели на него с сочувствием и интересом: что теперь будет, как теперь он, Артем, поступит? Ведь где-то едет уже откинувшийся Валин дружок – Олег Потапов, Олегжон, бандит настоящий. Сел за ограбление ночного магазина, но натворил еще много чего и по деревням, и в городе.