Елтышевы
Шрифт:
«Неужели нет ничего хорошего?» – пыталась мысленно возмутиться Валентина Викторовна, перебирала в памяти произошедшее за последние годы и ничего хорошего не находила. Лишь далеко-далеко позади посвечивали, но не события, а ощущения от чего-то, что вспомнить никак не удавалось.
Муж приезжал каждый день. Привозил разные фрукты, шоколад, но врач, увидев однажды этот набор, устроил разнос:
– Да вы что?! У нее же сахарный диабет! – и стал сбрасывать из тумбочки обратно в пакет почти все гостинцы. – Нельзя! Нельзя!
Сахарный диабет… Почти сразу после переезда в деревню Валентина
Терпела. Смотрела на мужа, ждала от него ободрения. А он молчал. Сидел рядом с койкой, смотрел ей мимо глаз, вздыхал. И затем, вздохнув особенно глубоко, спрашивал:
– Что, поеду? Дом без присмотра.
– Езжай.
– Ты держись. Очень жду тебя.
– Да… – Но в то, что он действительно ее ждет, Валентина Викторовна не верила: что-то было в голосе мужа, в том, как он отводит глаза, пугающее, приводящее в отчаяние.
При выписке Валентине Викторовне выдали три бутылька инсулина, коробку одноразовых шприцев; врач прочел лекцию, как нужно питаться, как делать себе инъекции, каким образом получать лекарства, правильно их хранить.
– …Сердце у вас еще в порядке, но если будете пренебрегать соблюдением режима, посадите. Плюс трофические язвы пойдут…
Кое-что Валентина Викторовна записала, что-то пропустила. Сейчас, после недели в больнице, в палате с пятью полуживыми женщинами, ей хотелось одного – скорее в свою избушку, на свой диван. К тому же после капельницы она чувствовала себя почти здоровой, окрепшей. Если бы не сознание, что она все-таки неизлечимо больна…
Около двух приехал муж; Валентина Викторовна быстро собрала вещи, села в машину. Поехали.
Николай молчал, напряженно глядя на дорогу. Вокруг все вопило от радости – по обочинам краснели, синели, желтели десятки видов цветов, трава стояла чуть не в человеческий рост; дальше светились ярко-рыжие стволы сосен, а под ними, казалось, было полным-полно грибов. Больших, мясистых, нечервивых…
– Остановись, пожалуйста, – дрогнувшим голосом проговорила Валентина Викторовна.
Николай резко затормозил, даже зад «Москвича» повело. Испуганно спросил:
– Что, плохо?
– Нет, ничего. По лесу хочу немного… подышать.
Она уже стала открывать дверцу, муж остановил:
– Эт… давай лучше домой. Надо скорей. Повадились к нам… уже два раза лазили.
– Что?
– Что – обворовали. – Николай тронул машину. – В первый раз спирт утащили, из вещей кое-что. Потом еще… Позавчера.
– Да ты что?! И кто?
– Хм, если б знать. Подозреваю, но как… Не мочить же всех подряд. Любой может. Сделал кой-кому внушение, да толку-то…
Известие о кражах лишило скопленных сил – будто выкачали изнутри эти силы; и когда Валентина Викторовна увидела во дворе белый, как ребра,
«Нет, не все! Не все!» – рывком поднялась и уже вслух повторила:
– Не все! – Достала из сумки лекарства, два бутылька, как велел врач, убрала в холодильник, а один распечатала, взяла шприц, наполнила инсулином. Задрала кофту на пояснице… Когда колола, наткнулась взглядом на стоящего в пороге мужа. Он смотрела недоуменно и вроде как-то брезгливо.
– Вот так, – объявила ему безжалостно, – вот так и будет теперь. По три раза в день.
Кончился июль, начался август. Погода, слава богу, была для огородных посадок благодатная – два-три дня пекло, а потом налетала гроза, обрушивался ливень, короткий, но успевавший напитать землю теплой влагой. Но для людей такое чередование отражалось на самочувствии. Все было тяжело, все валилось из рук. Люди сидели в избах, закрыв окна ставнями, и лишь по вечерам слышались звуки жизни: где-то что-то пилили, ругались или ругали скотину, куриц, включали магнитофон, иногда даже сами горланили песни.
Николай стал еще более молчалив и мрачен. Ютился у печки, пускал дым в чрево топки. Так же, как и зимой, раз в полчаса подходил к буфету, выпивал стопку спирта… Валентина Викторовна иногда не выдерживала:
– Ну занялся бы чем-нибудь! Нельзя же так совсем…
Тогда он поднимался и выходил на двор. Молча, внешне равнодушно. И мог несколько часов не возвращаться. В конце концов Валентина Викторовна отправлялась за ним.
Муж сидел или во дворе, или в огороде. Как-то затравленно взглядывал на жену, и у нее комком слез взбухала в груди жалость.
– Пойдем домой, – говорила она, – пойдем, поздно уже.
Без присмотра, заботы все очень быстро стало разрушаться, ломаться. Прясла на задах огорода повалились, и Валентине Викторовне пришлось несколько раз просить, а потом и требовать, чтобы Николай их поправил:
– Забредут ведь коровы, повытопчут все. Что мы в зиму есть-то будем?!
Наконец он взял несколько слег, пошел. Поковырялся с полчаса, вернулся, лег на диван.
– Наладил? – спросила Валентина Викторовна.
– Угу. – И до утра лежал, отвернувшись, даже на ужин не встал.
После одного из ливней потек потолок в летней кухне. Оказалось, шиферина лопнула. И снова Валентина Викторовна долго просила мужа как-то исправить.
По низу кузова «Москвича» пошли язвочки ржавчины, а однажды он перестал заводиться. Николай подзарядил аккумулятор, долго копался под капотом, а потом заявил:
– Все, ничего не могу сделать. Надо продавать эту помойку к чертовой матери. Больше не подойду к ней.
И сколько потом Валентина Викторовна ни просила, ни требовала, ни умоляла, на «Москвич» он даже не смотрел. А ездить все-таки было нужно. Да и просто сознание, что теперь они без машины, – пугало. Словно еще одна нить, связывающая их с нормальной человеческой жизнью, обрубалась.