Ёлы-Палы
Шрифт:
Лева остывал так же быстро, как и вспыхивал.
— Да нет, я по пустякам не кидаюсь. Мы вообще мирные люди, но пpo бронепоезд сам, небось, знаешь. Жизнь такая, что приходится всегда на запасном пути держать.
— Ну, держи, — великодушно согласился мужик. — Жизнь она действительно такая. А меня Николаем, ёлы-палы, зовут. Правда, редко кто. Обычно так и кличут — Ёлы-палы. Может, сообразим для знакомства?
— Да нет, — протянул Лев, — мы как-то не по этому делу.
— Прямо уж, — засомневался Ёлы-Палы. — Такого не бывает. Ведь врешь, что не пьешь — маленькую протащишь. Может, сбегать за аршинами-то, да жеванем портвешка?
Мы засмеялись его твердой вере в человечество.
— Нет, честно, мы не выплевываем, конечно, но сейчас просто не ко времени — и по дому дел полно, в порядок всё приводить еще надо. У меня ведь рабочий день не нормированный.
— Раз нет, так нет, — без особого огорчения воспринял ситуацию
И он, весь в черном, большой и приземистый, ушел, как будто со сцены укатили обшарпанный концертный рояль.
— Ну вот, — сказал Лева, тыча в сторону закрывшейся уже подъездной двери недокуренной сигаретой, — сосед как сосед. Хорошо, что у меня сейчас дел выше крыши и чувство долга исключительно развито, а то лучшего собутыльника, чем этот Ёлы-Палы и не найти. Это я тебе по личному опыту твердо говорю. Хотя, конечно, насчет того, что ему наплевать, если кто из узбеков или из евреев, — точно врет. Опять же по личному опыту. Такие после второго стакана любят о заговоре против русского народа порассуждать. Правда, чаще без особой злобы — просто, чтобы разговор поддержать. Думаю, уживемся.
И Лева оказался совершенно прав. Ужились самым лучшим образом. И с соседями вообще, и с этим занимательным Ёлы-Палы.
То есть, конечно, ужились не в один момент, а складывалось всё постепенно. Кого-то попросили за дочкой часок присмотреть. Кто-то, наоборот, к ним за солью забежал. Забавно, что первое время у соседей прямо какие-то трагические перебои с солью наступали — так всем хотелось посмотреть, что же такого особенного в жизни художника происходит, да еще с женой-еврейкой. Слово за слово, оказалось, что и у художника всё, как у других, — и работы по горло, и деньги на полу не валяются, и жена как жена, а при случае и обложить может не хуже дворничихи-мордовки из комнатки под крышей, так что скоро все затруднения с солью в доме прекратились, и стали жить, как и живут во всех таких домах по всем нашим городам и весям. Кто, правда, гнул свою, тоже, впрочем, не чрезмерно оригинальную линию, так это встреченный нами у подъезда Ёлы-Палы.
Я тогда у Левы в доме бывал чуть не ежедневно, так что изучил нашего нового знакомца хорошо. Как мы сразу и просекли, интерес к людям у Ёлы-Палы был специфический — с кем поддать. Но не в смысле — лишь бы нажраться, а чтобы за разговором и вообще по-человечески. Разумеется, искать высококачественных собутыльников, которые могли бы ответить его повышенным требованиям, у винного магазина было бы затруднительно, поскольку там, как и у любого другого винного магазина бескрайней родины, ошивалось такое, что как говорится, миль пардон. Ехать за семь верст киселя хлебать к каким-нибудь своим знакомым, которых у него за общительностью нрава не быть не могло, тоже было потерей времени. Так что он сконцентрировался на соседях. Хоть семей в доме было и немного, но по мужику в каждой числилось. Даже у дожидавшейся московской прописки дворничихи-мордовки, здоровенной, хотя и несколько косоглазой девицы, ошивался, как правило, какой-нибудь очередной любитель провинциальной ядрености. Так что день с тем, день с другим, и даже без того, чтобы быть обвиненным соседскими женами в спаивании своих мужиков, но без компании Ёлы-Палы не оставался.
Полной гладкости в его жизни не давал образоваться высоченного роста, но какой-то иссохший, хотя на лицо и вполне здоровый сосед сверху. Всей предыстории их конфликта нам так раскопать и не удалось — да, честно, не очень-то и хотелось, — но оказалось, что уже не первый год он изводит Ёлы-Палы жалобами в милицию, в которых утверждает, что Ёлы-Палы в каком-то там находящемся в его квартирке чуланчике — а оказалась эта квартирка прямо напротив Левиной — незаконным образом изготовляет самогон, от чего и по дому запах, и пьянство провоцируется, на борьбу с которым решительно нацелила нас родная партия. С учетом момента, милиция исправно появлялась, но никаких следов самогоноварения обнаружить не могла и исчезала до следующего раза ни с чем. Следующий раз наступал быстро, поскольку сосед писал опять, напирая на то, что рейд был проведен без должной внезапности, что позволило Ёлы-Палы умело скрыть следы правонарушения. История повторялась. Мы никакого запаха никогда не чувствовали, и почему милиция после, скажем, четвертого провала не прекратила на эти соседские жалобы реагировать, а продолжала исправно появляться в доме, оставалось для меня и Левы загадкой. Может, так стражи порядка показывали свое рвение в поддержке линии партии или просто пользовались этой ситуацией, чтобы отмечать в отчетах умелую работу с жалобами и заявлениями трудящихся, я не знаю — с нашего правоохранения всё станется. Тем не менее, приезжали. В результате о возможностях самогоноварения всерьез стали задумываться все обитатели дома,
— Гнать, что ли? — брезгливо скривив губы, поинтересовался Ёлы-Палы почти трезвым голосом. — Не царское это, ёлы-палы, дело, мужики, в дрожжах ковыряться. Я по другой части. Пусть брешут.
Мы с Левой в ответ на неожиданную барскую интонацию Ёлы-Палы переглянулись, но ничего не сказали, — что, дескать, с бухотой препираться. Ёлы-Палы тему, однако, несколько развил, заодно отозвавшись и о том соседе, который наводил на него незваных визитеров:
— А этот писатель — что он, человек что ли? Ты посмотри только, как он на баб глядит: барышню встретит — губку на локоть, слюнка по сапогам, а подойти боится, — а ну как ему жена его причиндал скусит? Не мужик!
Спорить было трудно. Но Ёлы-Палины принципы в отношении самогона были не единственным его занимательным качеством. Постепенно — ну, сами знаете, как это обычно бывает в разговорах с соседями: там словечко, тут словечко, будет песенка — выяснилось, что вообще многое в его жизни устроено довольно оригинально. Для начала оказалось, что живет он в квартире без ванны. Об этом Соне рассказала одна из соседок. А потом мы и сами увидели, когда в одну из редких поначалу оказий забрели к нему, чтобы, по его изысканному выражению, отдоить пол-литру под рукавчик. Оказалось, что за обшарпанной дверью, за которой обычно скрывался от окружающего мира Ёлы-Палы, была, по-видимому, когда-то давно довольно большая комната для прислуги. С крошечным даже умывальничком. Так из этой комнаты путем сложных архитектурных решений в незапамятные уже времена выделили собственно комнату, где у Ёлы-Палы, кроме койки, маленького стола с одним стулом — при совместных трапезах на троих двоим приходилось сидеть на кровати — и большого разбитого шкафа с каким-то, правда, несомненно старинными финтифлюшками и медными накладками, ничего больше не было. Имелось еще и нечто вроде кухоньки с плитой на две конфорки, небольшой тумбой рядом и даже без двери, а почти впритирку к древней раковинке двадцать-на-двадцать была сооружена фанерная конурка, в которой скрывался врезанный в общий стояк унитаз со странным бачком. Как в эту конурку вмещался Ёлы-Палы оставалось загадкой, но как-то вмещался. Может, просто не прикрывал хлипкую дверцу, чтобы в нее колени выставлять. В раковинке мылись и руки и посуда, а ванны действительно не было. Да что там ванны — некуда было даже не то что душ воткнуть, а даже шайку на пол приспособить, чтобы хоть из нее поплескаться! Правда, на пол-этажа выше размещалось тоже входившее в состав его квартиры абсолютно пустое и неосвоенное хозяином помещение — что-то вроде маленького чуланчика без окон. Но до него надо было еще добираться по изогнутой уродливым углом лестнице в десяток ступеней, чего сам Ёлы-Палы, по общей своей нерасположенности к лишним усилиям, никогда не делал. Так что чуланчик, который, как мы сразу поняли, и был тем гипотетическим местом, в котором, по мнению длинного соседа, не гнать самогона Ёлы-Палы просто не мог, пропадал совершенно без употребления. И омыть, так сказать, тело было совершенно негде! На наше удивление такой нестандартной ситуацией Ёлы-Палы только безмятежно махнул рукой:
— Подумаешь, делов-то! Тут как всё сделано-то, ёлы-палы? Как и всё при этой долбаной власти: на скору ручку — комком да в кучку. Угол есть — и ладно. Да и моей Зассанией-Новой с грехом пополам пока пользоваться можно. А если марафет навести, так пять минут ходу, и я возле скороварки — заметив наше непонимание, Ёлы-Палы пояснил — ну, в смысле у бассейна “Москва”. Там всегда кто-то из знакомых не на одном входе, так на другом стоит — так что и билета не надо. А там под душем мойся, не хочу. Хоть час, ёлы-палы, стой. И грязь смывает, и хмель вышибает. Лучше любой бани. Экономия опять же.
— Так ты что, — удивился Лева — на помывку в бассейн что ли ходишь?
— Ну, ёлы-палы, а я что говорю? Не всё равно где чиститься-то? Хоть до Кракова — везде одинаково. Чем там плохо? Не каждый же день! А так на любой случай годится. Я еще, когда помоложе был и, бывало, раскладушек к себе домой таскал, так под утро очередную выхухоль из раковинки сполоснешь, а сам в басик пилишь боеголовку драить. Хорошо, ёлы-палы… Да ладно, чего ты меня всё какой-то лабудой отвлекаешь? Не мни стакан — допивай давай…