Шрифт:
Глава 1
В то лето, когда уехал мистер Робертсон, жара стояла чудовищная и казалось, что река давным-давно умерла. Словно бурая змея, она безжизненно распласталась посреди города, только грязно-желтая пена пузырилась у берега. Проезжие автомобилисты поднимали стекла, чтобы не вдыхать тошнотворный запах сероводорода, и недоумевали, неужели кто-то еще может жить в этом зловонии, исходящем от реки и от фабрики. Но жители Ширли-Фоллс уже давно принюхались и даже в жуткую жару разве что спросонья слегка чувствовали запах. Нет, смрад здесь никого особенно не тревожил.
Что действительно беспокоило обитателей Ширли-Фоллс,
Те же тревожные слухи наполняли и фабричную контору, где горстка женщин день-деньской сортировала отчеты, составляла списки, клеила марки на конверты, для верности пристукивая их кулаком. Говорят, конец света не за горами, они, конечно, не очень-то верят в это, но действительно, не самая лучшая идея — посылать людей в космос только для того, чтобы прогуляться по Луне, как будто больше делать нечего. А жара тем временем не ослабевала, казалось, что от оконных вентиляторов только треск и никакого толку, и женщины вконец исходили потом, сидя за сдвинутыми по два большими деревянными столами. Не выдержав, они чуть расставляли ноги под столом и приподнимали волосы на затылке. «Нет, мыслимое ли дело!» — звучало время от времени.
Однажды босс Эйвери Кларк даже распустил их по домам раньше времени, но горячие дни сменяли друг друга, а никакого намека, что это в ближайшем будущем может повториться, не было. Видимо, судьба им сидеть в конторе и страдать, и они действительно страдали в этой жаркой комнате. Контора была большая — с высоким потолком и скрипучим дощатым полом. По всей длине комнаты стояли столы, сдвинутые попарно «лицом к лицу». Вдоль стен выстроились металлические шкафы с картотекой. На одном из них стоял филодендрон — его вьющиеся лозы были собраны и свернуты наподобие корзинки, но несколько сбежавших плетей свисали до самого пола. Это была единственная зелень в комнате. Несколько бегоний и традесканция, забытые на подоконниках, зачахли и побурели. Временами горячий ветер от вентилятора срывал и гнал по полу засохший лист.
Среди всеобщей истомы и вялости одна женщина стояла особняком. Точнее говоря, она «сидела особняком». Ее звали Исабель Гудроу, и, поскольку она была секретаршей Эйвери Кларка, ей полагался отдельный стол напротив застекленного кабинета шефа. Это странное сооружение было сконструировано из деревянных панелей и больших стеклянных витрин (очевидно, для того, чтобы босс мог присматривать за подчиненными, но он редко отрывал взгляд от стола), и служащие между собой называли его «аквариумом». Статус личного секретаря босса выделял Исабель Гудроу среди остальных женщин, но она и без этого отличалась от них. Например, безукоризненным стилем в одежде. И даже в такую жару она носила колготки. На первый взгляд она могла показаться хорошенькой, но, присмотревшись повнимательнее, можно было заметить, что до хорошенькой ей далеко — слишком заурядной была ее внешность. Обычные волосы — тонкие, темно-русые, стянутые в пучок или свернутые в узел. Эта прическа старила
В то время как остальные женщины то и дело отдувались и бегали к автомату с газировкой, жаловались на ломоту в спине и отеки на ногах, предостерегая друг друга ни в коем случае не снимать туфли, потому что их потом в жизни не наденешь обратно, Исабель Гудроу оставалась совершенно невозмутимой. Исабель Гудроу просто сидела за столом — колени вместе, плечи расправлены — и печатала с неизменной скоростью. У нее была необыкновенная шея. Для такой маленькой женщины она казалась несоразмерно длинной и вырастала из воротничка, подобно шее лебедя, который плавал тем летом в водах помертвелой реки, безмятежно скользя вдоль ее пенистых берегов.
Впрочем, такой шея Исабель представлялась ее дочери Эми — шестнадцатилетней девушке, которая с недавних пор испытывала неприязнь при виде не только шеи своей матери, а и вообще при виде своей матери и которой в любом случае было не до лебедей. Эми очень мало походила на свою мать. Если у матери волосы были тусклые и тонкие, то у Эми — густые и золотисто-пестрые. Даже теперь, подстриженные так коротко, что едва прикрывали уши, они выглядели сильными и здоровыми. Эми была высокой девушкой, большерукой и большеногой. Но в глазах, хоть они и были крупнее, чем у матери, нет-нет да и появлялось все то же осторожно-удивленное выражение. Тем, на ком останавливался этот взгляд, становилось не по себе. Однако природная застенчивость не позволяла Эми подолгу засматриваться на кого-либо. Она предпочитала быстро взглянуть на человека краем глаза, прежде чем отвернуться. В любом случае Эми не догадывалась о том впечатлении, которое производит ее взгляд, несмотря на то что прежде она потратила не один час, изучая в одиночестве свое отражение в каждом попавшемся на глаза зеркале.
Но этим летом Эми не смотрелась в зеркало. Надо сказать, она избегала зеркал. Она предпочла бы и с матерью не видеться, но это было невозможно — они работали в одной конторе. Еще месяц назад мать договорилась с Эйвери Кларком о работе для Эми на время каникул и сказала, что дочь должна быть благодарна ей за это, но Эми не испытывала никакой благодарности. Очень уж нудной была эта работа. В ее обязанности входило складывать на калькуляторе цифры, указанные в последней колонке каждого из оранжевых отчетных бланков, стопкой лежавших у нее на столе. Единственный плюс: время от времени ее мозг, казалось, отключался и засыпал.
Самое неприятное было весь день находиться поблизости от матери. Эми казалось, будто между ней и матерью пролегла черная линия — вроде карандашной черты, не более, но эта линия не исчезала никогда. И неважно, что кто-то из них выходил из комнаты в туалет или в коридор, к фонтанчику с питьевой водой, черная линия просто проходила сквозь стену и все равно связывала их. Они обе сделали что могли — во всяком случае, столы их находились далеко друг от друга и не были составлены «лицом к лицу».
Эми работала в дальнем углу комнаты напротив Толстухи Бев. Вообще-то это было место Дотти Браун, но Дотти сидела дома — выздоравливала после недавней гистерэктомии. Каждое утро Эми наблюдала, как Толстуха Бев отсыпает мерной ложкой биодобавку для похудения и энергично разбалтывает ее в крохотном стаканчике апельсинового сока.
— Счастливица ты, — как-то сказала Дотти, — молодая, здоровая и все такое. Уверена, ты даже и не вспоминаешь о своем кишечнике.
Эми стыдливо отвернулась при этом.