Эмигранты

Толстой Алексей Николаевич

На мгновенье в столовую заглянул Хаджет Лаше и – хриповатым голосом по-русски:

– Напрасно затеяли. С тобой будет то же, что с Левантом.

– А что с Левантом? – с кривой усмешкой спросил Налымов.

– Найден с перерезанным горлом в Марселе.

– Что вы сделали с Верой Юрьевной?

– Наверху. Плоха. – Лаше убежал и – весело агентам: – Теперь – только кухня. Или кухня потом? Пойдемте наверх.

Налымов, в шляпе, надвинутой на глаза, с тросточкой за спиной, последним поднимался по лестнице. Он чувствовал, что боится встречи с Верой Юрьевной. Он необычайно легко приспосабливался к любой, самой невероятной обстановке,

но с такой же легкостью и отряхивался. В этот раз отряхнуться не удалось: часть его самого оставалась в этом памятном доме.

Впереди по лестнице поднимался Лаше, бойко подшучивая над самим собой. Кое-кто из полицейских ухмылялся. Внезапно Бистрем – громко:

– Прошу обратить внимание, лестница – свежевымыта.

Все остановились. Подслеповатый детектив сердито взглянул на Бистрема и нагнулся, рассматривая растоптанный окурок. Лаше раскатисто засмеялся:

– Браво! Лестница действительно вымыта и не дальше как вчера. (Сержанту.) Не могу привыкнуть к вашему северному обычаю: снимать сапоги в прихожей и дома ходить в шерстяных носках… Натаскиваешь с улицы грязь.

Поднявшись наверх, Лаше объяснял:

– Здесь музыкальный салон. Как видите, пол также замыт… Здесь – две спальни для приезжающих. Здесь – комната больной… Начнем с салона?

Налымов остался у запертой комнаты Веры Юрьевны, – там не было слышно ни звука, ни дыхания. Лаше издалека мимоходом поглядывал насмешливо. Бистрем ходил за агентом, сурово сжав прямой рот. Наверху тоже не обнаружили существенного, только в музыкальном салоне – на обивке кресла – невыясненного происхождения темное пятно, сильно в одном месте поцарапанный пол и в камине, в золе, пряжку от ошейника… Все вернулись к двери Веры Юрьевны.

– О ла-ла! – Хаджет Лаше отыскивал ключ на связке. – Здесь самое тяжелое, господа… Я бы просил, если возможно, не входить всем, – дама душевно больна, положение очень, очень тяжелое.

Налымов спросил:

– Быть может, у нее та именно форма заболевания, когда больной отказывается от еды?…

– Да. Вы угадали, она наотрез отказывается от еды и питья. (Пониженным голосом.) Пожалуйста, господа…

Налымов – опять позади всех – тихо Бистрему:

– Берите агента и – на кухню… Обыщите кухню и чердак…

Вошли на цыпочках. Пустая комната, закрытые ставни, холодно, не проветрено. «Ай-ай-ай!» – пробормотал сержант. У стены на кровати – очертание тела, закрытого с головой грязной простыней.

– Припадки бешенства, мы все отсюда вынесли, – прошептал Лаше.

Налымов стащил перчатку и, продолжая держать левую руку с тростью за спиной, подошел к постели. Осторожно откинул простыню. Лаше: «Тише, тсс».

Вера Юрьевна лежала на правом боку. Голова ее была обрита, полуседые волосы отросли на сантиметр. Налымов положил ладонь на ее лоб и почувствовал, как медленно раскрылись и закрылись у нее ресницы. Он нагнулся:

– Вера, это – я.

Ресницы ее затрепетали. Лоб был холоден. Он осторожно провел по лицу, ощутил острый кончик носа, прижал ладонь к сухим, будто шерстяным губам. Они пошевелились, он почувствовал, как зубы ее чуть-чуть укусили ладонь. Он отдернул руку, повернулся к сержанту:

– Прикажите принести воды… Эту женщину убивают жаждой…

– Что ты сказал? – Жирная маска Лаше задвигалась, будто сдираясь с лица. – Кто ты здесь? Шантажист! Апаш!

Налымов, как во сне, переложил трость в правую руку и изо всей силы ударил Хаджет Лаше по лицу,

по голове, по пальцам вздернувшейся его руки. Лаше гортанно крикнул и кинулся на Налымова. Оба покатились на пол. Сейчас же их растащили. Лаше весь содрогался в руках агентов… «Ананасана, ананасана», – бормотал он шепотом. Налымов, подняв шляпу и трость, стоял некоторое время, низко опустив голову.

– Господин сержант, я дам все показания в протоколе, – наконец с трудом сказал он. – Прошу позвонить начальнику о разрешении остаться мне с этой женщиной, – безразлично, будет или не будет арестован Хаджет Лаше.

Он поставил трость к стене и стащил вторую перчатку.

Удары палкой по лицу сразу повернули дела Хаджет Лаше к худшему. Он потерял самообладание. Агенты во время возни вынули у него из кармана револьвер. Сейчас Лаше стоял у камина в музыкальном салоне и не отрываясь глядел на Налымова, сидевшего боком к нему в кресле у стола, где сержант, надев очки и расставив локти, неторопливо писал протокол.

Лаше настолько был поглощен бешеными ощущениями, что не заметил даже отсутствия в комнате Бистрема и одного из агентов. Налымов всею щекой чувствовал его упорный взгляд и был настороже. Когда сержант спросил Налымова, что он знает об образе жизни Хаджет Лаше, и когда Василий Алексеевич заговорил, Лаше начало трясти. При словах: «Внизу, в столовой, они совещались и поджидали жертву, в этой же комнате они…» – Лаше живо нагнулся за каминными щипцами, но один из агентов успел схватить его за руку и с трудом отнял щипцы. Их положили на стол. Правда, Налымов треснул Лаше палкой, почему бы Лаше в свою очередь не треснуть его каминными щипцами? Это было, так сказать, частное дело русских. Неожиданно все осложнилось: подслеповатый детектив, заинтересовавшись щипцами, обнаружил в лупу на одной из их лапок прилипшие вместе с засохшей кровью человеческие волосы. Сержант сказал: «Ого!» – и поверх очков строго посмотрел на Лаше. Протокол отягчался. Лаше, наотрез все отрицавший, настоял, чтобы в протоколе пометили просто: «волосы», без упоминания «человеческие», так как эти волосы собачьи, что и должна показать экспертиза.

Затем в комнате появились Бистрем и агент, они несли кучу мешков, бечевок и две пятикилограммовые гири. Эти вещи были найдены на кухне, в потайном стенном шкафу, заклеенном – по-видимому, совсем недавно – снаружи обоями. Мешки были большие, из джута, девять штук. На трех – надписи масляной краской. На одном: «По постановлению Лиги спасения Российской империи – большевистский комиссар Красин». На другом: «По постановлению Лиги – большевистский комиссар Воровский». На третьем: «По постановлению Лиги – журналист Карл Бистрем, агент Чека». Эта последняя надпись была свежая – краска липла к пальцам.

На вопрос, что означают эти мешки и надписи на них, – Лаше сипло задышал. На повторный вопрос он, клятвенно протянув руки, в повышенном тоне ответил, что его принуждают к бесчестью, он не в состоянии, даже спасая свою жизнь, разглашать тайн, в которые замешаны лица, играющие в настоящее время руководящие роли в европейской политике…

Все это было более чем странно. На вопрос Бистрема в лоб: где находится Ардашев или его тело, не в одном ли из таких мешков? – Лаше ответил с наглой усмешкой, что об этом с большим успехом можно спросить у постового полицейского, у содержателя любого из ночных притонов или, что еще вернее, в большевистском посольстве.