Эммануэль
Шрифт:
Она, казалось, забыла обо всем, погрузившись в какие-то сложные вычисления, загибала пальцы, что-то шептала про себя. Анна-Мария явно решила не следовать за нею по дороге, вымощенной дурными намерениями. Не говоря ни слова, она занялась работой: провела на холсте несколько линий черной и серой краской, образовавших какой-то странный пейзаж. Эммануэль, разочарованная тем, что предмет ее рассуждений не вызвал никакого интереса, потянулась к холсту.
– Можно взглянуть?
– Нет, там еще ничего нет! И, если можно,
– А когда вы думаете закончить?
– Но ведь спешки никакой нет. Вы же сами сказали, что вы мечтали об этом, об этих четырех-пяти днях.
– Есть множество хороших вещей, которыми можно заняться в это время, должна я вам сказать.
О, Анна-Мария не сомневалась, что это за хорошие вещи, – конечно же, разнообразные формы любви! Но она решила не углубляться в детали.
– И Несмотря на все, – сказала она, – вы вернулись к мужу. Ариане, наверное, это не очень-то понравилось?
Эммануэль раздраженно пожала плечами:
– Вы ничего не понимаете. Я очень хотела найти Жана, но как-то прозевала его.
– Так вам хотелось пригласить его на чашку чая с вашими новыми товарищами по играм?
– Я именно так и поступила.
– И как же он реагировал на это?
– С очень большим чувством юмора. Мы потом сидели все вместе, объедались пирожными и хохотали вовсю.
– И это все?
– А потом мы с Жаном улетели, как два влюбленных голубка.
– Бедная Ариана!
– Почему? Я увижу ее еще не раз.
– А граф де Сайн?
– Он будет иметь меня в любое время, когда захочет.
На этот раз молчание Анны-Марии было почти угрожающим. Потом она спросила:
– И Жан вам так ничего и не сказал по поводу ваших приключений?
– Он был рад, что мне было хорошо. Вот именно это он и сказал.
– А вы? Как вы могли развлекаться, зная, что он одинок?
– Он не был одинок, я думала о нем постоянно. С ним были мои мысли о нем.
Лицо Эммануэль вспыхнуло:
– И потом, не надо преувеличивать. Не на такое уж долгое время я «предала» его. Он провел без меня всего две ночи.
– А что бы вы сказали, если бы он их провел с какой-нибудь вашей приятельницей?
Эммануэль посмотрела на нее широко раскрытыми глазами – что за дурацкий вопрос!
– Но это было бы прекрасно! Ничего лучшего и представить нельзя! Если бы я только лучше знала Мерви…
– Мерви?!
– А что такого? Разве она не прелестна?
– Прелестна?.. Не знаю. Но Жан и… она!
– Почему вы так удивляетесь? Разве они не могли бы поладить?
– Эммануэль, милая, вы в самом деле немножечко ненормальны или, возможно, более невинны, чем я могу себе представить. Вы сказали, что вам понравилось бы, если бы этой девице представился случай увести Жана?
– Увести его? Что это такое? Разве женщина не может спать с моим мужем, никуда его не уводя?
Видя
– О, Анна-Мария, послушайте: я занимаюсь любовью с мужчинами, которые делают это лучше, чем мой муж. И несмотря на это, у меня и в мыслях нет уйти от него и остаться с ними. Наоборот, после них я его люблю еще больше! Как вы это объясните?
– Я не собираюсь в этом разбираться…
– Но это же так просто! Это показывает только две вещи: первое – я люблю Жана, второе – чем больше я занимаюсь любовью, тем больше я узнаю, как надо любить его.
Анна-Мария сделала гримаску. Эммануэль продолжала:
– Если любовь чувствует, что не в силах перенести того, что другие умеют заниматься любовью лучше – так зачем же тогда любви жить? Ей же нечем тогда и похвалиться. Не так ли?
– Так это один из резонов, по которым вы предпочитаете женщину, все-таки остающуюся с мужем, – объяснила Анна-Мария, стараясь придать голосу спокойную убедительность.
– Кто «предпочитает» это, – в тон ей ответила Эммануэль, – так это только перепуганные люди. Это все тот же добрый старый страх, на котором построена вся наша добродетель.
– Но если Жан мучается от вашего распутства и только старается не высказывать этого?
– Жан не боится этого и не мучается, вот потому-то я его и люблю.
– Может быть он вас сам подталкивает к другим мужчинам?
Эммануэль вздохнула – если бы!
– Нет, он этого не делает. Он только дает мне разрешение.
И добавила с типичной для нее откровенностью:
– По правде говоря, было бы куда лучше, если бы Жан в этом смысле поступал, как Жильбер. Вот это сделало бы меня одной из самых счастливых женщин в мире!
– Жильбер? А что же он делает?
– Он одалживает Ариану своим друзьям. Вот как ей повезло!
– Какой ужас!
– Опять вы за свое! Совсем потеряли голову от страха.
– Но, Эммануэль, неужели вы окончательно перепутали понятия о том, что хорошо и что плохо? Как вы можете одобрять мужа, торгующего телом своей жены, словно это какой-то предмет потребления?!
– Торгует – это не то слово, он ведь ничего не просит взамен. А вот потребление – это вы хорошо сказали. И я люблю, когда меня потребляют.
Она была явно довольна меткостью своего последнего выстрела.
– Конечно, такой дележ, такой «лэнд-лиз» только усиливает чувство собственности. Муж-ревнивец, который не выпускает жену из своих лап – скупец, зарывший талант в землю.
– А в таком случае, почему вы не предложите Жану стать вашим сводником?
Эммануэль подняла бровь: похоже, что ей подарили неплохую идею! Некоторое время обе молчали. Анна-Мария снова погрузилась в работу. Но вот она оставила кисть, оперлась локтем о диван. Эммануэль рада была услышать, что художница вернулась к предмету беседы: