Энглби
Шрифт:
– Интересно, что у нас здесь, – сказал Бейнс, выхватив у мальчишки сверток, и тут же разодрал коричневую обертку. – Пирог! Кто бы мог подумать, а, Туалет?
– Ты глянь! – подключился Уингейт. – Миссис Туалет сама пекла. Чё, на готовый из магазина денежек нету?
– Никакой это не пирог, – сказал Уингейт. – Глянь, какой тяжелый. Лови.
Он швырнул пирог Худу, тот поймал и отломил кусок. Сунул в рот.
– Вот так сюрприз, это же говно, – сказал он. – Самое натуральное.
– И вы дома это жрете? – спросил Бейнс. – Тепленьким, прямо из клозета?
Он начал перекидывать пирог с руки на руку,
– Миссис Туалет, а что у нас сегодня на обед? Я бы с удовольствием поел дерьма.
Я подошел к столу, чтобы подобрать валявшуюся под ним упаковку. Потом вернулся в свою комнату, оставив пирог им на растерзание. В упаковке была записка: «Майк, мы готовили его вместе с Джули. Надеюсь, тебе понравится! Целую, мама».
Возможно, он не представлял собой ничего особенного, обе были теми еще кулинарками, пятилетняя сестренка уж точно.
Вечером пару дней спустя я лежал в кровати с учебником, когда вдруг без стука ввалился Уингейт. Вид у него всегда был озабоченный, парень вечно слонялся около душевых кабинок. Не говоря ни слова, он принялся бродить по комнате, брал мои вещи, рассматривал и клал на место. Он был тоже прыщавый, но не такой, как Бейнс, с синеватым от пробивавшейся щетины подбородком и глазами как у дохлой рыбы.
Я молчал, он тоже. Потом он остановился у кровати, долго пялился, наконец выдавил:
– Трудись, Туалет, не отвлекайся.
Я опустил глаза на отрывок из Тита Ливия, который готовил на завтра. Я не смел снова взглянуть на Уингейта, но и без этого знал, что он кое-что с собой делает, прямо над кроватью. Латинский текст расплылся, слившись в мутное пятно, я не мог ничего разобрать. Немного погодя Уингейт засопел и испустил тихий стон.
– Смотри не забудь замыть одеяло, – сказал он, застегивая ширинку.
Чатфилд находится посреди большой деревни, начинающейся от самой ограды училища, и разделяет ее пополам, на Верхний и Нижний Рукли, своими гигантскими игровыми полями, участками пересеченной местности, стрельбищами, хвойными перелесками и тренировочными площадками. На вершине холма в Верхнем Рукли стоял Лонгдейл, закрытая психбольница. Она была ровесницей Чатфилда, оба появились в 1855 году. Попечительский совет дурдома хотел, чтобы пациенты любовались холмами, начальству колледжа нужны были плоские пространства внизу для игровых полей, в результате все остались счастливы, если это подходящее слово в данных обстоятельствах.
Каждый понедельник в девять пятьдесят, когда мы сидели на сдвоенном уроке химии, в Лонгдейле начинались учения: отрабатывали поимку сбежавшего пациента, звучала сирена.
– Сэр, сэр, – в двадцать глоток начинали вопить парни, – это Крыса сбежал, точно он.
Крыса Дункан закатывал глаза и вздыхал. Я как-то попробовал тоже присоединиться к хору шутников, но только раз.
Однажды, когда у них и правда сбежал пациент, директор срочно собрал нас всех. Призвал ни в коем случае не вступать в разговор с незнакомцами. В тот день я вышел погулять в лес, втайне надеясь наткнуться на сбежавшего.
Поразительная штука, но Чатфилд считался очень престижным местом. Учеба там стоила дорого. Наши регбисты играли с командами знаменитых школ, таких как Хэрроу, и, притом что большинство выпускников попадало
Пожаловаться старому Тэлботу мне даже в голову не приходило – это было бы бессмысленно. «Они не хотят со мной разговаривать…» – «А разве они обязаны это делать?» – «Они устраивают погром в моей комнате». – «Не стоит преувеличивать…» – «Уингейт… он ну… это… прямо мне на постель…» – «Не надо грязи».
Поскольку во всем этом участвовали и старшина корпуса, и старосты, то мои экзекуции были отчасти делом официальным. С какой стати верить новичку, который называет уборную туалетом, и его жалобам на ребят, которых сам мистер Тэлбот поощрял и пестовал?
Характеристика, выданная мне директором перед короткими каникулами, подтвердила: я был прав, что не поперся жаловаться. «Майк, будучи акселератом, к сожалению, слишком хорошо это понимает. Ему следовало бы вести себя осмотрительнее, не задевать товарищей». «А что такое акселерат?» – спросила мама.
Иногда я скрывался в ванной, пока Сидни, наш уборщик, личность скандальная, пил там чай. Каждое утро он разбрасывал горсть спитого чая по коридору, а потом гонял чаинки шваброй, собирая с пола пыль. Лет шестидесяти, мускулистый, с наколками на руках, он дослужился до капрала в какой-то интендантской части, но любил намекнуть на собственное активное участие в «заварушках».
Заодно приходилось выслушивать его похабные истории. Однажды в ванной я оказался в обществе Бэтли (уж не знаю, как и его туда занесло), мы сидели на деревянной решетке у ног оратора.
– Был я тогда в увольнительной, – начал Сидни, – и отловил одну пташку, слово за слово, ну и залез я на нее, а она: «О-о, Сид, не надо, умоляю», а я ей: «Я только кончиком». – «Ну, хорошо, Сид». Ну, я и дал ей жару, пока не отстрелялся. Она: «Сид, ты же обещал только кончиком!» – «Ты, видать, ослышалась, детка, я сказал, только кончим».
Сид зашелся хохотом до надсадного кашля, а после подытожил:
– А теперь, салаги, полное внимание. Средняя глубина женской манды девять с половиной дюймов. А елда у мужика – в среднем дюймов семь.
– Правда?
– Ну. Стало быть, в одной только Англии почти сто пятьдесят миль этого добра даром простаивает…
– Вот это да, Сидни! Сто пятьдесят миль пустой м…
– Так что не теряйтесь, на вашу долю всегда хватит.
Мы с Бэтли смотрели на него, как мальчишки на холсте Милле «Детство Уолтера Рэли» смотрят на моряка. Хотя вряд ли морской волк на картине просвещал их именно в этом вопросе. Впрочем, с моряков станется.
На время каникул я про Чатфилд забывал. Выкидывал его из головы, как только входил в наш дом на Трафальгар-террас. Это я всегда умел – притворяться, что ничего не происходит. Попробуйте вспомнить, что вы делали в последние полчаса, – уверены, что вспомните все? Ведя, например, машину на скорости восемьдесят миль в час, вы же не думаете о том, как ваш мозг, взаимодействуя с руками и глазами, заставляет вас исполнять точнейшие движения, чтобы вы не угробили ни себя, ни других? Вы думаете совсем о другом. О музыке по радио. О планах на вторник. Или с кем-нибудь мысленно беседуете. Большую часть того, что мы делаем, мы вообще не осознаем.