Enigma
Шрифт:
IGWH BSTU XNTX EYLK PEAZ ZNSK UFJR CADV…
И, предположим, было известно, что данная депеша исходит от любимой спецами из восьмого барака метеостанции подводных лодок в Бискайском заливе, неизменно начинавшей свои сообщения следующим образом:
WEUBYYNULLSEQSNULLNULL
(«Сводка погоды 0600», где WEUB — сокращение от WETTERUBERSICHT, a SEQS от SECHS; YY и NULL вставлены, чтобы сбивать с толку подслушивающих).
Шифроаналитик разложил бы текст шифровки и, пристроив снизу шпаргалку, двигал бы ею в соответствии с принципом «Ничто не бывает самим собой», пока не находил позицию, при которой между верхней и нижней строчкой не встречалось
BSTUXNTXEYLKPEAZZNSKUF
WEUBYYNULLSEQSNULLNULL
И на данной стадии становилось теоретически возможно вычислить первоначальную настройку Энигмы, единственно способную воспроизвести точный ряд буквенных пар. Это все еще требовало колоссальных расчетов, многих недель работы целой бригады людей. Немцы справедливо полагали, что, какие бы данные ни были добыты таким путем, они окажутся слишком устаревшими, чтобы иметь какую-то пользу. Но в Блетчли — и это немцы никогда не принимали во внимание — в Блетчли не полагались на людей. Здесь применили бомбочки. Впервые в истории шифры, создаваемые в массовом порядке машиной, ею же и разгадывались.
Кому теперь нужны были шпионы? К чему нынче симпатические чернила, тайники и условленные встречи среди ночи в спальном вагоне с задернутыми занавесками? Теперь, чтобы обработать за день пять тысяч секретных депеш, нужны были математики, механики с масленками и полторы тысячи простых технических сотрудников. Шпионаж вступил в машинный век.
Но ничто из этого не могло служить большим подспорьем для Джерихо в его усилиях раскрыть Акулу.
Акула не поддавалась ни одному из его ухищрений. Во-первых, практически не было ключей. Это совсем иное дело, чем шифры Энигмы для надводных кораблей. В этом случае, если в восьмом бараке кончались шпаргалки, можно было достать их, прибегнув к различным хитростям, например к «огородничеству». «Огородничеством» называли договоренность с ВВС о минировании конкретного морского квадрата у входа в одну из немецких гаваней. Можно было гарантировать, что через час начальник порта, пользуясь настройкой Энигмы на тот день, с тевтонской деловитостью разошлет кораблям депешу с предупреждением, что морской квадрат такой-то заминирован. Сообщение перехватят и тут же передадут в восьмой барак недостающую шпаргалку.
Но для Акулы это не годилось, и Джерихо оставалось лишь строить самые неопределенные догадки о содержимом шифровок. Было восемь длинных депеш из Берлина. Должно быть, приказы, которые сбивали подлодки в «волчьи стаи» и ставили на пути приближающихся конвоев. Сто двадцать две более короткие депеши — Джерихо сложил их в отдельную стопку — поступили с самих подводных лодок. Они могли содержать что угодно: доклады о потопленных кораблях и неполадках с двигателем; подробности о находящихся в море уцелевших моряках и смытых за борт членах экипажа; заявки на запчасти и запросы новых указаний. Самыми короткими были метеосводки и, совсем редко, доклады о соприкосновении с противником: «Конвой в квадрате ВЕ9533 военно-морской сетки, курс 70, скорость 9 узлов… » Но эти данные, как и метеосводки, кодировались одной буквой алфавита, заменяющей целую единицу информации, а затем зашифровывались Акулой.
Джерихо постучал карандашом по столу. Пак абсолютно прав. Материала для работы не хватало.
И если бы даже был, оставался проклятый четвертый ротор Энигмы типа «Акула» — новинка, которая делала расшифровку депеш подводного флота в двадцать шесть раз труднее, чем депеш надводных кораблей. Сто пятьдесят миллионов миллионов миллионов, помноженные на двадцать шесть.
Ни шпаргалок, ни бомбочек. Никакой надежды.
Время шло. Джерихо прибегал к всевозможным ухищрениям, надеясь, что они натолкнут на свежую мысль. Располагал шифровки в хронологическом порядке. Затем сортировал по длине. Потом сортировал, по частотам. Рассеянно чертил по бумаге. Бесцельно метался по бараку, теперь уже не замечая, кто на него смотрит, а кто нет. Все было как в те десять бесконечных месяцев прошлого года. Неудивительно, что он сошел с ума. Перед глазами вертелись хороводы бессмысленных букв. Но они не бессмысленны. Они несут в себе самый глубокий и важный смысл, какой только можно представить. Если бы только он сумел его найти… Но где образец? Где образец?
Ночная смена в четыре утра обычно делала перерыв, и все шли в столовую. Шифроаналитики ходили, когда хотели, в зависимости от того, в каком положении находилась работа. Девушки из дешифровочного зала и служащие регистратуры и каталога должны были ходить по очереди, чтобы в бараке всегда хватало людей.
Джерихо не заметил, как люди потянулись к двери. Опершись локтями о стол и зажав виски, он склонился над шифровками. Он обладал эйдетической памятью — мог с фотографической точностью удерживать в мозгу и восстанавливать образы, будь то шахматная позиция, кроссворд или зашифрованная немецкая депеша, — и работал с закрытыми глазами.
— Под гром с бездонной высоты, — нараспев произнес приглушенный голос, — в пучине моря с незапамятных времен спит безмятежным сном…
— … Кракен, — оборачиваясь, закончил Джерихо. За его спиной Этвуд натягивал лиловый вязаный шлем. — Кольридж?
— Кольридж? — На лице Этвуда внезапно возникло свирепое выражение. — Кольридж? Это Теннисон, ты, невежда. Мы желаем знать, не изволите ли вы пойти с нами подкрепиться?
Джерихо хотел отказаться, но решил, что это невежливо. К тому же он проголодался. Полсуток ничего не ел, кроме того тоста с джемом.
— Очень любезно. Благодарю.
Следом за Этвудом, Пинкером и еще двумя сотрудниками он двинулся по коридору и вышел в темноту. Пока он, забыв обо всем, сидел, погруженный в свои шифровки, какое-то время, должно быть, шел дождь и в воздухе все еще висела влага. По ведущей направо дорожке в темноте шли, переговариваясь, люди. На мокром асфальте мелькали лучики фонариков. Этвуд повел их мимо особняка и дендрария к главному входу. Обсуждать служебные дела за пределами барака запрещалось, и Этвуд, лишь бы подразнить Пинкера, разглагольствовал о самоубийстве Вирджинии Вулф, которое находил важнейшим событием в английской словесности после изобретения печатного станка.
— Н-н-не могу поверить, что ты это с-с-с… — Когда Пинкер застревал на слове, все его тело сотрясалось, как бы стремясь освободиться. Фонарик высветил галстук-бабочку и багровое от напряжения лицо. Они остановились и стали терпеливо ждать. — С-с-с…
— Серьезно? — подсказал Этвуд.
— Да, серьезно, Фрэнк, — облегченно выдохнул Пинкер. — Спасибо.
Кто-то поддержал Этвуда, и снова раздался визгливый голос возобновившего спор Пинкера. Двинулись дальше. Джерихо брел позади.
Находившаяся сразу за забором столовая, размером с большой авиационный ангар, была залита светом. Сидевшие за столами или стоявшие в очереди пятьсот-шестьсот человек создавали невыносимый гвалт.