Шрифт:
Николай ВНУКОВ
ЭНТОМОПТЕР
1. Проба
Хуже всего дело обстояло с трубками. Правда, на Подгорной улице жил Яшка Баглай, одноногий мальчишка страшной силы. Он нигде не учился, дружил только со взрослыми, и у него всегда можно было достать резину для рогаток, настоящий порох и эти самые трубки. Только за все нужно было Баглаю платить. Меняться он ни за что не соглашался. А у нас никогда не было денег. Нам не давали родители. Поэтому трубки мы доставали другими путями. Но эти пути были ненадежны, и трубки, которые попадали нам в руки,
Только Юрка Блинов раздобыл где-то отличную медную трубку толщиной с указательный палец. И у него все получилось, как надо.
Сначала он расплющил один конец трубки и загнул его под прямым углом. Потом для надежности он залил этот конец трубки внутри у загиба свинцом. Слева от загнутого конца просверлил крохотное отверстие для затравки. Рукоятку выточил из дубового корневища. Трубку уложил в специально выдолбленный желобок, а загнутый хвост врезал в рукоять для упора. Затем толстой медной проволокой, наматывая ее виток к витку, намертво притянул трубку к рукоятке.
Мы видели подобные пистолеты в нашем краеведческом музее. Порох в них насыпался горстью, забивался бумажный пыж, горстью же отмеривалась дробь, и все снова крепко-накрепко запыживалось. Грохот, наверное, получался, как от охотничьего ружья. И руку, наверное, так подбрасывало вверх, будто ее с размаху ударяли снизу. Это были тяжелые дуэльные или боевые пистолеты, и делались они парами, на заказ, известными в то время оружейными мастерами, и хранились они в дорогих деревянных футлярах, обтянутых кожей снаружи и выложенных бархатом изнутри.
То, что получалось у нас, запросто называлось самопалами. Били эти самые самопалы дробью или мелкими камешками шагов на десять-пятнадцать и хранились в тайниках под крыльцом, или в сараях, или на чердаках, чтобы не нашли родители.
В воскресенье на Юркином дворе мы осматривали новенький самопал. Он весил не меньше килограмма и длиной был около тридцати сантиметров. Но рукоятка так удобно сидела в кулаке, что веса почти не чувствовалось.
– Да-а... это штука!
– с завистью сказал я, прицеливаясь в забор. Зарядить бы его настоящим порохом...
Борька Линевский подкинул самопал на ладони, заглянул в медное дуло и покачал головой.
– Нельзя порохом. Разорвет.
– Почему?
– Потому. Смотрите.
– Борька показал на чуть заметную трещину у загиба трубки.
– Вот здесь он лопнет.
– Дай сюда, - сказал Блин, отбирая у Борьки самопал.
– Там вот настолько свинцом залито, - показал он пальцами.
– А это не трещина, а просто вмятина. Понимать надо.
– Ну-ка, покажь!
– И самопал перекочевал к Тошке Федорову.
– Ничего не разорвет. Такую трубку чтобы разорвало? Чепуха это, - сказал Тошка.
– В нее две коробки спичек засадить можно, и ничего не разорвет. Да если бы у меня такая трубка...
–
Место постоянных наших сборов находилось на самом краю города, за огромным желтым зданием педагогического института в глубоком овраге, вырытом речкой Шалушкой.
Вернее, это была даже не речка, а ручей, который журчал на дне десятиметрового глинистого ущелья. Склоны ущелья сплошь заросли колючим тёрном и боярышником, и спуститься к воде можно только тайными мальчишескими тропками.
От края оврага до самого Затишья, где был пединститут, тянулись огороды, а правее, у дороги на поселок Кенже, за полуразрушенной оградой, белели кресты кладбища.
Спустишься на дно оврага - и будто никогда на свете не было города, будто попал ты в тропические джунгли, кругом только кусты, ветви которых переплелись между собой, да над головой бледное от жары небо.
Рассказывали, что в овраге водится много змей. Но, честное слово, мы никогда ни одной не видели. Лягушек там было полно, это верно, и под вечер они орали так, что глушили человеческий голос. А вот змей не было.
Мы спустились к самому ручью, в то место, где кусты росли не так густо, и Борька установил на глинистой круче мишень - фанерину с несколькими нарисованными углем кругами, а Блин начал заряжать самопал. Он достал из кармана пузырек с черным порошком, комок ваты и спичечную коробку с дробью.
– Порох?
– вцепился Борька в пузырек с порошком.
– Где достал?
– Убери руки!
– сказал Блин.
– Где взял, там уже нет. Он зажал самопал между коленями, стволом вверх, потом зубами вытащил из пузырька пробку и всыпал в ствол сразу чуть ли не половину пороха.
– Ты что, сдурел?
– сказал Борька.
– Надо чуть-чуть. Это же "Сокол", настоящий охотничий!
– Без тебя знаю! Не из таких стрелял, будь уверен!
– сказал Блин, забивая в ствол толстым гвоздем вату.
Мы знали, что когда Блин в чем-нибудь уверен, спорить с ним так же бесполезно, как, например, с телеграфным столбом.
По-моему, и дроби он тоже всыпал многовато. Я никогда не решился бы выстрелить таким зарядом. Но Блин ничего не боялся.
– Крепче запыживать надо, тогда полный порядок. И жахнет тогда - будь уверен! А утрамбуешь порох кое-как - он только пшикнет, и все...
Он сунул коробку с дробью в карман и встал. Самопал отсвечивал тусклой медью в его руке. Мы столпились за спиной Юрки. А он вставил в специальные проволочные дужки затравочную спичку, взглянул на нас, на кусты, на мишень на том берегу ручья и, вытянув руку, прицелился.
Борька Линевский, стоявший рядом со мной, на всякий случай прикрыл лицо ладонью и выглядывал из-под нее одним глазом. Я отошел немного в сторону - не оттого, что мне было страшно, а чтобы не так сильно оглушило. Тошка Федоров встал прямо за Юркой и, приоткрыв рот, как зачарованный глядел на неподвижный ствол самопала.