Ералаш
Шрифт:
Сутырин разлегся на соломе и говорит похмельно:
– Собираются бить меня мужики, а посему и тебя, наверно, вздуют! Уж спрашивали Степаху, работницу: "Который тут у вас прошение составлял?" Чуешь? Тебе бы, того... уйти от греха, к ночи-то...
Молчу, уходить не хочется.
– Дремлешь?
– Нет.
– Выпить мы с тобой можем, однако же!
– хвастается Устин и шмыгает носом.- Лешие, положили мертвеца по эту сторону - перевезли бы на ту. Ему в селе место, около
В сыром воздухе тошнотворно пахнет гнилым мясом. На селе девки водят хоровод, ясно слышны задорные слова песни:
А кто вдовушку полюбит
Вечное спасенье!
А кто девушку полюбит
Всем грехам прощенье!
– Ф-фу, - вздыхает Устин, - тяжело мне несколько...
Встретив икону, он немедленно и тяжко напился, отколотил сестру, укравшую из выручки два целковых, задавил черного петуха и уснул, но к вечеру проснулся, как встрепанный, опохмелился и снова беспокоится:
– Марью не видал?
– Нет.
– Врешь!
– Зачем?
– Мало ли зачем! Без вранья не прожить. Человек безо лжи, как петух без перьев,- лысый! Но, подумав, говорит:
– Лысых петухов - не бывает. Сманила меня баба эта, ей-богу! Конешно грех, ну - она вдовая, я - тоже Необыкновенная же до чего! Просто - смерть! А мне, всего-навсеё, сорок девять годов... Хороша баба?
– Хороша!
– То-то вот и оно! Дьявол! На село, видно, улизнула. Тут есть один татарчонок... ноги ему перебить надо!
Он выскочил из телеги, точно уколотый, и побежал со двора к реке, растрепанный, нечесаный, с соломой в волосах. Покурив, я тоже пошел за ним, но он уже колыхался посредине реки, в маленькой лодке, часто размахивая веслами.
У парома, на сырой, плотно утоптанной земле лежал мертвец, высунув из-под рогожи ноги в истоптанных лаптях и огромную, с отвалившимся большим пальцем руку; над ним сидел, покуривая трубку, маленький старичок, с палкой на коленях.
– Не признали - что за человек?
Старик помотал головою, указывая пальцами на свои уши. Глухонемой, видно. Паром - на той стороне, лодок нет,- не попадешь в село!
Я пошел берегом против течения реки, подальше от мертвеца, к остаткам моста, сорванного половодьем, сел на сухое место под кустами, думая о жизни. Забавно жить, и отличное удовольствие - жизнь, когда тебя извне никто не держит за горло, а изнутри ты дружески связан со всем вокруг тебя.
Село шумно ликует; слышно, как двое пьяных налаживаются петь; заливчато и звонко хохочет девица, надрывается гармоника, орут мальчишки. Благодушие до того одолевает, что даже спать хочется.
По реке неумело скользит челнок,- точно длинная, черная рыба извивается вперед хвостом. Тихо булькает весло,
– Иде загряз по сю пору? Я ждала, ждала...
Кто-то тихонько говорит непонятные слова, и вновь голос женщины:
– У, нехрись! Да постой, не тискай!
Целуются, и так смачно, что, наверно, в селе слышно.
– Ой, Мишенька... Ой, милый, увел бы ты меня куда-нибудь!
"Бедняга",- думаю я о Мустафе, полагая, что Мишенька - это не он, но женщина говорит:
– Хрестись ты, пожалуйста!
– Ныльза!
– А то - пришиби моего-то свинью...
– Гырех пришибать ему...
– Ну, еще... А вот эдак-то, со мной, не грех?
Тихо. Только кусты, колеблемые течением, шуршат о челнок Тяжелая луна, поднявшись на сажень над землей, больше не может и снова опускается к степи, лениво, как Марья.
– Вон Марфа живет же с Ясашкой, а я - хуже ее, что ли? И ты его не хуже.
– Нисява!
– Тебе всё - ничего.
Плеснулась рыба, по звуку - лещ, он всегда шлепается о воду плашмя Паром идет, как будто часть берега оторвалась и островом перегородила Студенец. В селе ударили собаку, она визжит отчаянно и жалобно.
– Кабы извести его, так и Марфа довольна будет, тогда всё хозяйство ей!
– Турма будит, острог тибе!
– Эхма, ведь - как хочешь, а - не доскочишь!..
– Яса-ан,- кричит с парома Сутырин.
В кустах беспокойно завозились, зашептались, а я, повинуясь желанию созорничать, громко говорю:
– Не бойтесь, я его задержу...
– Ух,- испуганно вздыхает женщина, я вижу над кустами белое пятно ее лица.
– Прохожий, ты?
– Я.
– Ой... Господи!
Я иду прочь, но через несколько шагов она догоняет меня и, застегивая на ходу кофту, заправляя под платок волосы, горячо шепчет:
– Ты уж молчи, милый, я тебе за то полтинку дам, молчи, родной, а?.. Ты - молодой, должен понимать, какое это всё... А!..
Уверяю ее, что буду молчать, как мертвец, но говорю:
– Что ж ты, умница, не нашла другого места для эдаких разговоров?
– А ты - не стыди меня,- шепчет баба, прижимаясь ко мне.- Уж, конешно, грешница я... да - сам ты говорил - красивый он! А что татарин - так у нас вон попов сын, доктор, на французинке женат...
– Да я тебе не про это, бог с тобой! А вот уговаривала ты его, чтобы свекра пришибить...
– Да какой он мне свекор, коли у меня мужа-то нет?
– угрюмо говорит она и вдруг предлагает просто, как работу: