Ералашный рейс
Шрифт:
Он повернулся к Быкову и, склонив голову набок, лукаво прищурил один глаз.
— У тебя баба есть?
— Никак нет.
— А матка?
— Есть.
— Где?
— В деревне осталась.
— Ты, может, по маткиной сиське соскучился, дитятко родимое, а?
Новобранец стыдливо потупился.
— Я тебя выправлю! — сказал Храпов и кулаком ударил новобранца в подбородок так, что у того щелкнули зубы.
Инструктор, пытливо осмотрев всех, остановил свой взор на Капитонове.
—
Мой сосед вздрогнул и рванулся с койки, точно кто-нибудь его толкнул.
— Его высокоблагородие капитан первого ранга… ранга… Борщей.
— Брешешь!
Капитонов назвал еще несколько фамилий.
— Молчи уж! — оборвал его Храпов. — Недорубленный! Послушай вот, что тебе Стручок скажет.
Новобранец, метко прозванный такой кличкой, тонкий и высокий, со всегда согнутой спиной, пользовавшийся у инструктора особой милостью, ответил почти скороговоркой:
— Его высокоблагородие капитан первого ранга Капустин, господин обучающий!
— Молодец, Стручок.
— Рад стараться, господин обучающий.
— А ты, кукла заморская, поди сюда! — крикнул инструктор на Капитонова.
Зная, зачем его зовет Храпов, новобранец приближался медленно, дико озираясь, точно ища себе спасения.
Инструктор постучал кулаком по его голове, потом по своей табуретке, прислушиваясь при этом одним ухом, посмотрел на нас и заявил:
— Одинаковые звуки получаются…
Услышав приказание нагнуть голову, новобранец сделал и это покорно и безмолвно.
— Я тебе на шею пластыри приложу.
При каждом ударе по шее Капитонов тыкал головою вниз, точно огромная птица, клюющая свою находку. Раза два он падал на колени, поднимался и снова становился в прежнюю позу.
Возвращаясь на свое место, он в довершение всего зацепился за чьи-то ноги и сильно споткнулся.
— Тюлень! — рявкнул ему вслед Храпов.
Словесность продолжалась. И чем дальше она шла, тем злее становился инструктор. Горячась, он потрясал в воздухе кулаками. Те, кто на чем-нибудь сбивался, подвергались наказаниям, какие только приходили ему в голову.
Спустя полчаса у двоих были окровавлены лица, трое стояли на матросских шкафиках, выкрикивая:
— Я — дурак второй статьи!
— Я — дурак первой статьи!
— Я — глуп, как пробка!
В то же время один новобранец, засунув голову в печку и называя свою фамилию, повторял слова инструктора:
— У Пудеева кобылья голова… Он словесности не знает.
И к каждой фразе прибавлял самую гнусную матерщину.
Дошла очередь и до меня.
— Что такое знамя?
На это я ответил без малейшего затруднения, так как весь устав вызубрил наизусть.
Приказано
Храпов снова взялся за Капитонова.
— А теперь ты повтори, что он сказал.
Капитонов весь встрепенулся.
— Знамя, господин обучающий, есть… — моргая глазами, быстро заговорил было он и сразу осекся. — Знамя… хоругва…
— Ну? — не отставал от него Храпов, глядя ему в лицо.
Капитонов, напрягая мысль, морщил лоб. Губы его вдруг посинели, в глазах светился животный страх. Наконец, сокрушенно мотнув головою, он забормотал что попало:
— Потому живот не жалея… Святая хоругва… До последней крови… Часовой…
— Стой ты, дубина стоеросовая! — остановил его Храпов. — Ну, чего ты мелешь? Нет, измучился я с тобою совсем. Хоть кулаки мои пожалей: отбил я их о твою дурацкую башку. А все без толку. Тебя, видно, учить, что на лодке по песку плавать…
И, не желая затруднять себя больше, он обратился ко мне:
— А ну-ка смажь ему разок по карточке. Да хорошенько, смотри!
Я отказался выполнить такое приказание.
Храпов стиснул зубы. Лицо у него стало багровым. Сверкая глазами, он несколько секунд смотрел на меня молча, а затем строго приказал:
— Капитонов! Если он не того, то ты ему пару горячих привари!
— Слушаюсь, господин обучающий! — ответил тот, оборачиваясь ко мне.
Не успел я произнести ни одного слова, как по моему лицу раздались один за другим два сильных удара. Голова моя сначала мотнулась в одну сторону, а затем — в другую. Из глаз посыпались искры. В ушах зашумело.
— О мерзавец! За что ты меня ударил? — задыхаясь от негодования, крикнул я в диком исступлении. Сердце бурно забилось. Я задрожал весь. Все мое существо охватило безумие и неумолимое желание броситься на Капитонова, рвать его, рвать до тех пор, пока не истощатся последние силы, но это продолжалось одно лишь мгновение, а затем я беспомощно свалился на койку. Что было со мной дальше, — я ничего не помню.
………………………
В этот вечер я долго бродил по двору, осыпаемый холодным снегом, с болью в голове и с горечью в сердце.
Время приближалось к полуночи, когда я вернулся в камеру. Газовые рожки, наполовину привернутые, горели слабо. Кругом было сумрачно. Новобранцы, утомившись от работ и учебных занятий, крепко спали. Дремал и дневальный, привалившись к стене около дверей. Воздух был тяжелый, спертый, пахло прелыми онучами. Я прошел к своей койке и начал раздеваться.
Капитонов еще не спал. Опустив голову, он сидел на своей койке, убитый и жалкий. Лицо его сделалось темным, взор неподвижно устремился в одну точку. Заметив меня, он повернулся в мою сторону.