Ересь
Шрифт:
— Отворяй, во имя Христово! — орал мужской голос.
Господи, неужто еще кого-то убили?..
Дверную ручку дергали, так и норовя оторвать, пока я вылезал из-под простыни и натягивал на себя чистую рубаху. Когда же я кое-как оделся и распахнул дверь, передо мной предстал Сидни, взволнованный, нетерпеливый, но безукоризненно одетый с головы до ног в зеленый бархатный костюм с таким высоким воротником, что голова его казалась лежащей на блюде, как голова Иоанна Крестителя.
— Иисусе, Бруно, я прибежал, как только услышал об этом! —
— Филип, сегодня утром на моих глазах погиб человек! — мрачно сообщил я.
— Вот именно об этом и расскажи-ка мне поподробнее, — живо подхватил он. — Давай, дружище, одевайся. Свожу тебя на обед.
— Который час? — встревожился я.
И так было ясно, что проспал я дольше, чем следовало: живот от голода подвело. Но я даже не заглянул в свои заметки, хотя диспут намечался на пять часов.
— Только что пробило час. — Сидни принялся бродить по комнате, от нечего делать перебирая мои книги, а я тем временем искал чистые штаны и камзол. — Один паренек у нас в колледже Церкви Христовой говорил, будто в колледж забрался волк, но я не очень-то верю. Ты все видел собственными глазами?
— Завтра будут говорить, лев, — проворчал я. — Студентам тут скучно, что угодно насочиняют. Но я и сам хотел тебе все рассказать, потому что многое в этой истории меня смущает. Надо, чтобы ты взглянул на одну вещь. Однако сначала неплохо бы поесть.
Я вытащил из-под подушки дневник и, сунув его под камзол, застегнул все пуговицы сверху донизу. Сидни с любопытством наблюдал за моими действиями.
В воздухе по-прежнему висела сырость, однако небо просветлело. Через башенные ворота мы вышли на Сент-Милдред-Лейн и свернули к югу, мимо высокого шпиля церкви Всех Святых. На Хай-стрит остановились, пропуская двух всадников, затем оказались на грязной, размытой дождем улочке. Хорошо, что я сообразил надеть дорожные сапоги.
Мимо нас торопливо пробегали небольшие группы одетых в короткие черные мантии юношей, на ходу болтая друг с другом. В конце улочки Сидни свернул за угол и подвел меня к двухэтажному зданию с вывеской, на которой масляной краской было выведено: «Постоялый двор Пиквотер».
Мы прошли в калитку и оказались на заполненном людьми дворе: кто вел лошадей в конюшню, кто разгружал с телег тяжелые бочки. Здание гостиницы охватывало три из четырех сторон квадрата; вдоль каждой стороны здания тянулись балконы с видом на двор.
Мы вошли в дом. В дальнем конце залы в камине пылал огонь, и все помещение было в дыму. Вдоль стен тянулись длинные, грубо сколоченные столы и скамьи, за многими столами уже сидели обедающие, жевали и одновременно разговаривали.
— Сэр Филип! Вот радость-то! Мы слыхали, что вы снова в Оксфорде! Говорят, вас целая процессия встречала!
— Насквозь промокшая процессия, да и встречали не меня, Лиззи, — ответил Сидни, снимая шляпу и торжественно кланяясь. — Позволь представить тебе моего итальянского друга, доктора Джордано Бруно.
— Buongiorno, signorina, [13] — поклонился я, не желая уступить Сидни в любезности.
— Очень рада, очень рада, — захихикала трактирщица, ее огромная грудь заколыхалась.
13
Добрый день, синьорина (ит.).
— Ну, Лиззи, устрой-ка нам тихий уголок, кувшин пива, лучший пирог из дичи, какой у тебя найдется, и свежего хлеба.
Улыбка на лице трактирщицы сделалась еще шире.
— Садитесь себе в уголок, никто вас не потревожит, — сказала она и унеслась на кухню.
— Я тут всегда раньше обедал, — объяснил Сидни. — От колледжа Церкви Христовой два шага, а компания тут повеселее, чем студент может найти в колледже, сам понимаешь. Накормят нас тут от пуза, я никогда не жалел чаевых. А теперь, Бруно, рассказывай!
Он откинулся к стенке и сложил руки на груди, приготовившись слушать. Слишком уж легко воспринял он смерть ученого, подумалось мне. Для него это просто занимательный рассказ, все равно что для Габриеля Норриса. Впрочем, возможно, допустил я, такова уж манера богатеньких мальчиков: отсутствие забот наводит скуку, а тут, наконец, подвернулось приключение. Я уж было и рот раскрыл, но Лиззи принесла кувшин пива, две кружки и буханку хлеба. Сидни тут же оторвал горбушку, протянул мне.
С набитым ртом я принялся рассказывать обо всем, что случилось с тех пор, как утром меня разбудил яростный собачий лай и рычание. Когда я упомянул о запертых калитках, легкомысленное выражение соскользнуло с лица моего приятеля, он подался вперед, глаза его вспыхнули.
— Подозреваешь, что дело нечисто? — спросил он, но тут вновь явилась трактирщица, доставив нам блюдо с пышным мясным пирогом.
Дождавшись ее ухода, я торопливо рассказал о своем визите в комнату Роджера Мерсера, о том, как меня застиг там Слайхерст, и о чем поведал мне старый привратник. Когда я закончил, Сидни присвистнул.
— Непростое дельце, — покачал он головой. — Значит, ты думаешь, кто-то нарочно спустил на него пса и кинулся обыскивать его комнату, в которой было что-то важное?