Ермак
Шрифт:
По его представлению, русским послом в Сибирь назначили боярского сына Третьяка Чебукова. Ему вручили царскую грамоту за особой, золотой, печатью.
Царь указал Чебукову от своего имени, чтобы он Кучуму-царю поклон правил.
Из Москвы сибирцев провожали доброжелательно, полагая, что достигнуто самое главное: сибирский хан признал себя данником Руси.
Зима выпала тяжелая. Тысячи людей в Москве остались без крова, ютились, подобно кротам, в землянках, голодали. По скрипучему снегу тянулись в стольный
Он каждую неделю слал гонцов в Крым с поминками, тянул, лукавил, а сам готовил войско. Однако Девлет-Гирей давно отгадал замысел русских — оттянуть время, и поэтому оснащал орду для похода. С первыми вешними лучами в Диком Поле появились татарские разъезды, а когда просохли дороги, хан снова двинулся на Русь со стадвадцатитысячным войском. Татары шли уверенно, шумно. По ночам у бесчисленных костров звенели зурны, глухо звучали бубны и по сонной степи далеко разносились гортанные напевы.
Орда двигалась знакомой дорогой, и мурзаки давались диву: на пепелищах снова появились смолистые рубленые избы, опять по прелой пахучей земле, напоенной весенними соками, ходили за сохами пахари, готовясь к севу.
Девлет-Гирей твердо верил в успех. Ему уже мнилось, что он на белом коне въезжает в Кремль.
Царь Иван Васильевич находился в Новгороде. Узнав об этом, хан насмешливо улыбался в редкие жесткие усы.
— Вернется московит и останется без улуса. Что хочу, то и сделаю с ним! — хвастался он перед мурзаками.
Июльским теплым вечером крымские всадники подошли к Оке. За ней, у Серпухова, раскинулся русский военный лагерь. Воевода князь Воротынский поджидал крымчаков, чтобы схватиться с ними. Но Девлет-Гирей схитрил: он оставил две тысячи конников, чтобы отвлечь внимание и силы русских, а тем временем сам с полчищами ночью переправился через Оку и поспешил к Москве.
Утро застало татар далеко от Оки. В низинах клубились серые туманы, вершины рощ золотились на солнце. До Москвы оставалось не более полусотни верст. Хан повелел передохнуть войску перед последним броском. На берегу Лопасни поставили голубой ханский шатер. Девлет-Гирей сидел на пуховиках, поджав под себя ноги, безмолвный и неподвижный, выслушивая доклады мурз. Его тревоги остались позади. Пока поспешит сюда русское войско, он въедет в Кремль и будет восседать на ивановом троне.
— Татарский конь и стрелы наши — быстры! Вот чем мы сильны! — наставнически сказал он мурзам.
Седобородый мурзак, ближний Девлет-Гирея, склонил свое чело перед ханом:
— Твоими устами говорит сама истина. Правоверные издавна били Русь своею стремительностью!
— Это так! — подтвердили хором мурзаки.
«Ак-так-так» — внезапно рядом, за холмами, рявкнула пушка, и эхо покатилось над перелесками.
Хан поднял удивленные глаза:
— Что это значит?
— Идет гроза, повелитель. За курганами гремит гром!
В этот миг снова загрохотало. У шатра с визгом ударилось в землю чугунное ядро, и от мощного воздушного порыва шатер сорвало и унесло… Девлет-Гирей
— Русские! — взвизгнул хан и вскочил с пуховиков. — Коня мне!
Ему подвели любимого аргамака. Девлет-Гирей вскочил в седло и выехал на холм, с которого открывались зеленые понизи реки Лопасни. То, что увидел он, ошеломило его. С востока и севера полукольцом на его лагерь надвигались русские воины. На солнце то и дело сверкали молнии грозных мечей. Татарские конники подались назад… Еще минута, и они повернут коней.
— Аллах с нами! — истошно закричал хан и пришпорил коня. Сыновья и придворные пытались перехватить скакуна, но хан плетью наотмашь пригрозил им.
Завидя Девлет-Гирея, ордынцы приостановились, выровнялись и снова с криками устремились в бегство.
Напрасно хан, размахивая кривой саблей, взывал к ним, грозил, стыдил. Но разве сломишь каменную стену? Русская пехота двигалась тяжелой поступью и рубилась молча. Тяжелые русские мечи смертью обрушивались на ордынцев. По полю носились кони, волоча в стременах зарубленных всадников.
Разгоряченный гневом и битвой, Дивлет-Гирей вломился в ряды русских. Но бородатые рослые русские ратники, обряженные в стальные кольчуги и шеломы, тесной стеной окружили его. Горе грозило хану, если бы не подоспели его сыновья со своими головорезами. Они гибли на глазах хана, чтобы спасти ему жизнь.
«Аллах покарал меня!» — в страхе подумал хан и еле выбрался из кровавой свалки.
Сотни порубленных всадников остались на поле, чтобы сохранить голову хана. Кусая в досаде губы, он утешал себя: «Они сегодня застали меня врасплох, но завтра, — завтра я покажу, что значит Девлет-Гирей…»
К вечеру он приказал отвести войска на другой берег Лопасни, чтобы сохранить силы для последнего удара. В шатер к нему привели русского пленника.
Хан пронзительно посмотрел на него, стремясь внушить страх и трепет. Но русский гордо откинул русую голову, держался с достоинством.
— Кто посмел вести рать против меня? — сердито спросил Девлет-Гирей пленника.
— Ратью правит князь Михаил Иванович Воротынский! Советую тебе, хан, пока не поздно, просить пощады.
— А-а-а! — захрипел от ярости Девлет-Гирей и схватился за рукоять сабли. — Кто со мной так говорит? Холоп, пленник! Я посажу тебя на кол!
— Это легко сделать, — насмешливо ответил пленник. — Но всю Русь на кол не посадишь, пуп надорвешь!
— О-о-о! — хан вытянул колечком губы, хотел что-то крикнуть, но от гнева судорога перехватила ему горло.
— Что, лихо? А будет еще лише! — властно сказал русский и, сверкнув глазами, крикнул мурзакам: — Ну что ж, казнить будете? Подумайте, сгожусь для обмена. Всяко бывает! — Он не закончил: раб хана по глазам угадал безмолвный приказ своего повелителя и предательским ударом из-за спины снес пленнику голову…
Утром русские снова ворвались в татарский лагерь, и опять целый день лилась кровь. Много раз Девлет-Гирей с отборными всадниками пытался опрокинуть русскую конницу и вырваться на московскую дорогу, но каждый раз его отгоняли на исходное положение.