Ермак
Шрифт:
Кольцо татарское сжимается. Продовольствия нет, боеприпасов в обрез. И подмоги с Руси нет. И с каждым днем кажется, что и не будет.
— Господи, укрепи! Господи, подай знак — что делать!
Июльским теплым вечером явился знак!
Закричали казаки, на радостях даже из пищали бухнули — показались на реке лодки, выгребали на них люди незнаемые с юга. А как на пристань вышли, тут казаки и завопили — гонцы бухарские! Ермак и другие атаманы — красные кафтаны на плечи, шапки высокие на головы, и айда в атаманскую избу — купцов принимать.
Бухарские
— Бачка атамана! Худой люди татарские к тебе караван не пускают! Кучумка пройти не дает!
— Что везете? Великий ли караван? — спросил Ермак.
— Большой караван, очень большой! Твой товарищ Алимка ведет! Зерно везем! Одежу везем! Селитру везем! Свинец!
— Брешет! — закричал Мещеряк. — Брешет, заманивает...
— Собак брешет! — вскочил на ноги бухарец. — Ермак, гляди!
Он порылся в складках халата, что-то нащупал, разорвал подкладку зубами и вытащил пайцзу.
— На!
— Атаман, не верь! — закричал Мещеряк. — Заманивает! Басурман! Все они одним миром мазаны!
— Слово! — сказал Ермак.
Бухарец присунулся к самому лицу атамана и прошептал:
— Сары.
— Ну?! — крикнул кто-то из казаков.
— Мое слово! — сказал Ермак, обнимая купца.
Обнять — обнял, а поверить — не поверил, да и
другие — тоже. Мало ли, как пайцза досталась, мало ли как слово вызнали. А может, Алим на барыши польстился, да сам выдал, к татарам переметнулся... Потому послов приняли честью, а когда казаки повели их кормить, сели атаманы тесно, принялись толковать так и сяк.
Мещеряк стоял на том, что посол подменный! Его бы распытать, он бы язык развязал.
— Табе чуть что — пытать! — взъярился безносый Ляпун. — Кат!
— Ладно вам! — оборвал Ермак.
— А через чего Алимка сам не пришел?
— Алимка в Бухаре занедужил! Старый ведь, — сказал Ермак. — С караваном брат его идет.
— Да там от каравана уж рожки да ножки! Его давно Кучум взял!
— Да нет! — сказал Ермак. — Не похоже. Как энтот сказывает, они в Сибирское княжество не входили. Опасаются, вас ждут.
— Сколько до них ходу? — спросил глуховатый Сарын.
— Говорит, неделя. Можно и быстрее.
Атаманы примолкли, боясь поддаться соблазну
легкого решения.
— Спать айда! — сказал Ермак. — Пусть каждый утром скажет, что надумал и решил. Заутре соберемся.
Последний поход
Стало быть, так! — Ермак оглядел построившихся у стругов товарищей. — Поход будет тяжким. Не таким, как раньше. Куда мы идем — татар больше. Тамо гнезда их. Тамо они не в чужих стойбищах, а в своих улусах. А нас — всего ничего. Огненного припасу нет. Силенки у нас — аховые. Подмоги ниоткуда не придет. Потому — дойдем до каравана — свинцом, и порохом, и зерном разживемся. А до того — каждый выстрел на счету. Ночевать станем опасно. Рядом со стругами. Каждый — свое место должен с закрытыми глазами на струге находить.
До вечера казаки отходили от стругов и по команде бросались к ним.
Получалось так: пологи ставили около стругов. Дозоры на полета сажен, на выстрел стрелы, вперед выносили. Еще дале — на семьдесят пять — сто сажен секреты. Как раз получалось, когда секреты тревогу дают и бегут к дозорам, дозоры их прикрывают и держат первый заслон. За это время казаки из пологов успевают в струги вскочить и прикрыть дозоры огнем и стрелами. Как только дозоры через борта повалились, все струги разом весла на воду — и выгребать на стремнину!
Струги ставили друг от друга неблизко, чтобы веслами не перепутаться.
Весь вечер и полночи бегали по берегу от леса — учились. Под утро поспали маленько, молитву прочитали и погрузились. Съестных припасов взяли на десять ден, а огненный разделили на три части. Две в Кашлыке оставили — затем, что осталось казаков, обезножевших и опухлых, цинготных да немощных, всего два десятка человек. Им без огненного боя — враз конец. А если падет Кашлык — куда ворочаться?
Отслужили короткий молебен. Стали прощаться.
Оставшиеся, не таясь, слезы ронили — ослабели, да и сомневались...
— Целуйте крест, что не бросите нас, возвернетесь.
А глазами-то прямо в душу глядят.
Ермак первым шапку скинул, к кресту подошел:
— Не сомневайтесь. Дожидайте нас да держитесь!
И видя, что и крестному-то целованию не верят,
крикнул:
— Московская рать подойдет! Господь нас не оставит!
Обнялись, стиснулись бородами — а там через борт, кто — за весла, кто — к пищали, кто — парус ставить.
— С Богом!
Пали весла на воду, привычно уперлись ногами гребцы. Запел-зазвенел на передовом струге, помогая держать такт гребцам, высокий голос:
Как по морюшку, морю синему, ай Морю д’синему, ай, по Хвалынскому, да! Выплывали, да, ой, выбегали ой, да, Тридцать кораблей, да и три кораблика...Было время — были кораблики, как в песне — тридцать три струга, а теперь вот пять... да и те порассохлись, только смолой воду и держат. Дрянь струги — гнильё!
Вышли на стремнину Иртыша, стали на веслах меняться чаще. Выгребать против течения и под парусом было тяжеловато. Растянулись в редкую цепочку. Поплыли мимо берега с темными лесами да осыпями, с безымянными речками да ручьями, впадавшими в Иртыш.
Потянули за стругами рыболовную снасть, стали таскать серебряных рыбин — вроде и войны нет, вроде не боевые струги плывут с воинскими людьми, а рыбаки вышли на путину. Но торчали над низкими бортами черные стволы пищалей, глядела вперед курносая пушка, да завалены были струги боевыми доспехами.