Ермак
Шрифт:
Треск разрываемой ткани слышен был всем. Потому сама собою наступила мертвая тишина.
— Братья казаки! — спокойно сказал Ермак. — Тяжело и срамно слушать вашу нелепицу и грех! Про корысть помните, потому как собаки и грызетесь...
Помышляете о ясаке, о добыче большой, о мирском богачестве... Ежели так, то и не казаки вы вовсе. А орда разбойная, тати, душегубы и христопродавцы.
— Полно тебе ругаться-то! — как провинившийся, сказал Кольцо.
— Откуда ты взялся, чтобы нас хаять, — резко спросил Барбоша. И у Мещеряка екнуло
— Я не взялся! — сказал он. — Я здесь от веку. Мои предки здесь еще с Тимир-Аксаком ратились! Еще черниговских князей побивали. А крестились в Азове, от Кирилла Равноапостольного. Потому я и закон помню и помню, как в поход наши предки шли! Братья казаки! — зычно выкрикнул он. — Я, Ермак, казак станицы Каргальской, атаман станицы Качалинской, сын чиги Тимофея, говорю вам слово, что от веку говорилось: «Кто не хочет быть в куски изрубленным, в смоле сваренным, саблями посеченным, на кол посаженным, на крючья повешенным, распятым или утопленным за веру Христову и народ православный, да идет со мною»!
Дрогнула толпа, словно прошла по ней сладкая судорога, стоном отозвалась, потому как для многих это были именно те слова, коих ждала душа. Ибо никаким барышом, никакой добычей, но только подвигом можно было уравновесить те страдания и ужасы, в коих пребывали степные воины посреди океана врагов.
— Именем Господа и Спаса нашего Иисуса Христа! — закончил древнее обращение Ермак.
— Аминь! — разноголосо выдохнула толпа, сразу перестроившаяся на высокий, торжественный лад.
— Теперь от себя скажу, — просто сказал Ермак. — Я потому с Волги летел, коней загонял, чтобы сказать вам — черемиса восстала! Весь левый берег, ближний к вам, полыхнул. От Казани плывут виселицы на плотах — стало быть, там уже войско московское, и идет оно сюда всею силою, что из-под Пскова освободилась.
И пойдет оно до Астрахани! Так что Волги вам не видать! На Дон не пройти! А на Каспий вас ногаи не пустят. Потому выйти с Яика можно только со мной! И не по-волчьи, не воровским обычаем, а по чести, по закону христианскому. Нам Бог весть подает — идти для обороны Руси православной от супостата сибирского. Нонь басурмане из-за Камня на Москву метят!
— А и хрен с ней! — крикнул кто-то из толпы.
— Чей голос?! — прогремел Ермак. — По глупости твоей — прощаю! А вы, казаки, подумайте: как падет Москва, что с вами будет? Как пойдут басурмане отовсюду да с латинами стакнутся, где мы, народ православный, окажемся?
— Известно где! — сказал, улыбаясь, Никита Пан. — У турка на галере, с веслом да железным ошейником.
— Мы здесь не прохлаждаемся! — сказал Барбоша. — Мы и тута басурман бьем!
— Разве я вас всех зову? — сказал Ермак. — Скоро сюды рать московская придет, и кто с ней заедино стоять может и вин у него нет — пущай стоит! А ну-ко здесь дьяк да бояре сыск учинят? Истинно говорю вам —
— Ты нас не пужай! Ты не пужай! — закричал, подскакивая к Ермаку, Барбоша. — Кто тебя знает, речистого, в какую погибель да муку ты нас заманиваешь?
— Вот моя голова на кону! — Ермак показал на брошенную оземь шапку.
— Да наши головы все немного стоят! — огрызнулся Барбоша.
— Не скажи, — как всегда улыбаясь, сказал Пан. — Голова Ермака Тимофеевича и в золоте польском, и в динарах басурманских счет имеет, а для казаков она и того больше стоит. Я с тобой, Ермак Тимофеевич.
— Шкуру спасаешь! Рати московской испугался! — закричал-завизжал Якбулат Чембулатов.
— Нет, — спокойно ответил за Папа Ермак. — Мы не на сытую городовую службу идем. Это не крепостная служба! Места нами незнаемые. А испугался точно! Боюсь — дуриком голову подставлять! Да без славы на Страшном судище ответ держать.
— Боярам да Царю-антихристу служить? Он, сказывают, сына свово убил! — сказал задумчиво Якуня Павлов.
— У нас служба не царская! — и ему ответил Ермак. — У нас наемка купеческая. Но и не купцам мы служить идем, а заступить дорогу на Русь.
Круг, словно сорвавшись после долгого молчания, загудел, раскололся.
— Вы бы посадили казаков, — присоветовал атаманам и есаульцу Ермак. — Чего люди стоят? Хай сядут, подумают спокойно.
Есаулец было поднял нагайку, чтобы крикнуть: «Садись!» Но Богдан Барбоша закричал, чувствуя, что теряет власть над Кругом:
— Станишники! Кто со мной и атаманами верными пойдет ногаев бить — кройсь!
Две трети присутствующих надели шапки.
— Видал? — торжествующе закричал яицкий атаман.
Но надевали казаки шапки по-разному: одни сразу, не раздумывая, привычно сбивая папаху на бровь и откидывая тумак на спину. Другие — медленно, двумя руками, задумчиво поправляя ее на голове. Третьи, надев, тут же неуверенно снимали...
Чувствуя, что таких, кто сначала, повинуясь общему порыву, покрыл голову, а теперь, видя, что не все согласны с Барбошей, передумали, становится все больше, яицкий атаман, опасаясь потерять Круг, что следовал за ним более по привычке, закричал:
— Вот весь мой сказ! Неча тут головы туманить! Хто со мной — айда!
— Что ж ты их с Круга-то уводишь? Дай людям подумать! — закричал Ермак.
Но Барбоша, а с ним Якбулат, Павлов и другие атаманы решительно пошли сквозь толпу к коновязям, уводя за собою большую часть Круга.
Они вскакивали на коней, безлошадные хватались за стремена и, широко шагая, выходили в распахнутые ворота крепости.
— Зря он людей увел! — сказал Никита Пан. — Пропадут они тута.
— А мы тама! — хмыкнул Кольцо. — Но я с тобой пойду. Меня в стрелецкую петлю не манит! Я лучше сам уйду и своих казаков уведу. А то учинят сыск — воистину завертишься тута.