Ермак
Шрифт:
На стругах протрубили сбор. Собрались на пологом песчаном берегу. Разгоряченные боем, казаки отмывали пороховую копоть, смеялись, обсуждая только что происшедшую стычку.
— А ить мы их не отбили! — сказал атаман Никита Пан. — Оне ить куды хотели, туды и пойдуть!
— Поздно подошли, — согласился Ермак. — Теперь ищи ветра в поле!
— Вдогон нужно, вдогон! — горячился Кольцо. — Поймать их надо! Сейчас коней на ту сторону переправить, и вдогон.
— Как раз в темноте на засады ихние и напорешься! — сказал спокойный и рассудительный Савва
Болдырь. —
— Не догнать! — сказал Ермак. — И неча пытаться. Да и ряда у нас с купцами еще не было. Мы что, уж о службе уговорились? То-то и оно. Благодарите Бога, что у нас никто не ранен, не убит, да и поплывем дальше.
Теперь шли со всеми военными предосторожностями, только днем, далеко высылая вперед конные разъезды по обеим берегам реки.
В самую жару, в июле, на переломе лета, встретили нарядные струги с богатым угощением и питьем. Прослышав про казачью победу, купцы именитые Строгановы послали своих слуг казакам навстречу, чтобы почтить их почетом и лаской.
Казаков начали кормить и поить уже на стругах. И если бы не строгость атаманов, то в Чусовые городки прибыли бы казаки в полном непотребстве. Но атаманы цыкнули, есаулы гаркнули, и ни одна чарка с хмельной медовухой не перекочевала с борта на борт.
— Правильно, — похвалили атаманов казаки постарше. — Мы еще не рядились, а по пьяному разговору нам и цена будет грош...
Перед городками остановили струги, посменно вымылись, отпарились в посадских банях, где, не то что в степи, не вели счет каждому полену, а мылись и парились вволюшку, до изнеможения, до сладкого обморока.
Вот тут по чарке и выпили. И наелись от пуза! Два дня стояли в пяти верстах от городков. Чистились, стригли бороды, обломками кос брили фасонисто усы, стригли в скобку отросшие космы. Чистили до блеска оружие.
На третий день утром без бечевы — только на веслах, да распустив белокрылые паруса, строго держа строй, выплыли под бревенчатые стены города.
Ладно гребли одетые в синие архалуки казаки Ермака, в серые сермяжные кафтаны — яицкие казаки. В пестрых чепанах и малахаях — казаки Мещеряка.
В белых рубахах и красных кафтанах стояли на высоких носах своих стругов, положив левые руки на рукояти клычей-сабель, заломив высокие шапки-трухменки, атаманы.
Будто государево войско сходили казаки по гулким доскам на пристанские мостки. Тяжко бухали сапогами по деревянным мостовым.
Шли по четыре в ряд в блестящих шлемах и ладных кольчугах, положив на плечо тяжелые пищали и масляно блестящие полумесяцы бердышей, стрелки.
Несли хорунжие хвостатые бунчуки и били в тулумбасы довбуши. Жутко и гнусаво хрипели диковинные трубы.
За стрелками, ведомые особливыми атаманами, шли копейщики с длинными пиками и рушницами, шли латники в начищенных панцирях. По-татарски подбритые бороды, или расчесанные надвое, или подстриженные, скрывали упрямые подбородки. Весело и грозно, не по-мужицки глядели ясные серые, голубые
За гребцами пошла конница, где господствовали усы и подбородки в свежих бритвенных порезах. Вились за плечами капюшоны бурнусов, балахонов из белой шерсти, алели невиданные на севере башлыки, и шелковые косицы тумаков с кистями свисали с лихо сбитых на бровь шапок. Впереди, избоченясь, в алом кафтане с серебряными застежками, в шелковом персидском плаще ослепительной белизны, с павлиньим глазастым пером на шапке, горяча коня, ехал Иван Кольцо. Русые кудри его сразу запали в душу многим посадским красавицам.
Хорош был атаман в полном расцвете мужской силы, когда еще держится во взглядах и походке юношеская горячность, но уже по-медвежьи бугрятся железные мышцы.
Ермак с пушкарями замыкал колонну. Шел он, как всегда, неторопливо. Заложив руки за спину, крепко ставя сапоги на гулкие доски. Под стать ему были и остальные пушкари — немолодые, кряжистые, прокопченные в пороховом дыму.
Городовые и воротные казаки, служившие в Чусовых, стояли вдоль всего пути и на стенах у пушек, гордясь земляками.
Перед хоромами Строгановых, скорее напоминавшими царский терем, прямо на улице были накрыты широкие столы, и казаки сели пировать все, поместившись на лавках. Атаманы во главе с Ермаком и Иваном Кольцом прошли в купеческие палаты.
Хоть и недалек был путь, а Ермак специально пошел позади всех, чтобы рассмотреть городок.
Был он построен умело и с толком: тридцатисаженной высоты срубы, обмазанные глиной и в особо опасных местах заложенные камнем, не уступали по прочности крепостям, кои приходилось видеть атаману на Ливонской войне.
Стены, сложенные из срубов, были набиты внутри землей и камнями — проломить такую стену было непросто не только тараном, но и боем пушечным: проломив бревна, ядра вязли в засыпке.
Единственный способ сокрушить такую стену — зажечь ее. Потому, видать, и нападали враги в самую сушь, в самую жару. Но и на это надежда невеликая. Вряд ли стены загорелись бы, храня внутри себя сырую землю. Это ежели горящей смолой стены полить, а чтобы полить — к стене нужно подойти... А на ней, на высоте такой, что шапка валится, стрелки недремные да по углам глухие башни с бойницами, из которых можно огонь вести умело и в поле, и вдоль стен.
— Толково строено, — признал атаман. — И на Руси таких укреплений не много. Ежели все припасы есть и гарнизон достаточный, отсидеться в осаде можно чуть не год!
А столько-то и не надобно! Татары нападают в окрестностях, пока есть чем коней кормить. Как приедят кони всю траву — так и осада снимается.
Внутри крепости стояли крепкие избы, друг от друга неблизко — пожарного ради опасения. Были тут и кузни, и амбары. Стояла церковь — и все такое прочное да ладное, что и в каждой избе, и в каждом амбаре, и даже у церкви можно было бой держать. Были колодцы и вольные, и в срубах — так что на случай осады воды в достаточности. И припасов всяких изрядно!