Ермак
Шрифт:
Быстро поднялись и Ермолай с Аленой. Собака сорвалась с места, за ней бросились и парень с девушкой… Сбежали с пригорка, выбежали на опушку, остановились. Донеслись до них издалека воющие человеческие голоса.
Впереди был низкорослый кустарник. Над ним стали подниматься столбы дыма. Потом послышался выстрел, другой…
— Это что-то там, в вогульском стойбище! — вскричал Ермолай. — Ну-ка, айда!
— Ой! — прижала Алена к груди обе руки. — Ермолай!
И побежала за ним.
Молодой казак по имени Иван Кольцо вышел
— Ничего там нет, кроме обглоданных костей.
— Как ничего? Чья это нора? — Начальник над грабителями шагнул к лежащим на земле людям. — Ну? А то повелю чум сжечь.
Из кучи людей поднялся вогул лет под тридцать.
— Наша чум. Игичей моя звать.
— Твой? — Начальник над грабителями ринулся к вогулу, бросил его к ногам Кольца. — Где твоя схоронка?
— Нету ничего хоронить.
— Секи его, пока не скажет. — И бросил Кольцу плеть.
Плеть Иван Кольцо поймал. Но, помедлив, отрезал вдруг:
— Я к тебе, Сысой, в палачи не нанимался.
Швырнул ему плеть назад, повернулся и пошел.
— Что-что? Ты… Да за такое ослушанье…
— Моя похоронка нету, — опять простонал Игичей.
— A-а, нету! — взъярился Сысой. — Сейчас узнаем, есть али нету!
И замахнулся плетью, ударил, замахнулся было второй раз.
Но в это время выскочила из-за чума собака-лайка и вцепилась в Сысоя. Тот, крутнувшись, отбросил пса, выхватил саблю и, когда собака снова ринулась, рассек ее пополам.
Все, словно оцепенев, смотрят на происходящее.
Собачья кровь, видимо, совсем опьянила Сысоя.
— Говори, где шкурки!
И он страшно замахнулся саблей теперь на вогула.
— Стой! — Это Ермолай с криком вылетел из-за чума, молнией метнулся на Сысоя, с ходу повалил его.
Сысой вскочил с земли первым.
— A-а, Ермошка, вонючая говешка! — зарычал Сысой и двинулся на него с обнаженной саблей. — Сейчас рассеку тебя, как твою паршивую собаку!
Все, включая Ивана Кольца, по-прежнему смотрят на все это как парализованные.
Ермолай схватил прислоненные к чуму деревянные вилы-рогатины и сам пошел на Сысоя. Тот в страхе попятился, уперся спиной в ствол растущего посреди стойбища дерева. Ермолай прижал его к дереву острыми, как шилья, рожками деревянных вил.
— Бросай саблю, кишки выпущу!
Сысой в страхе отбросил саблю. Ермолай крикнул опять:
— Игичей! Вогулы! Бей грабителей!
— Мой друг Ермошка на помощь пришел! — вскричал Игичей.
Лежащие на земле люди было зашевелились, но кто-то из казаков выстрелил вверх, и они притихли.
— Ты, парень, не дури! — Кольцо тронул Ермолая за плечо.
— Не трожь его! — вскричал женский голос, и Алена, появившись из-за чума, с ходу оттолкнула Ивана. Потом сама повисла на Ермолае: — Да ты чего? Ведь засекут тебя, Ермолай! Беги!
— На помощь, на помощь! — взревел Сысой.
Но от реки и так бежали уже казаки с саблями наголо. Ермолаю ничего не оставалось, как развернуться
Алена, зарыдав, упала на землю.
Кольцо с удивлением смотрит то на Ермолая, то на Алену.
Сысой подошел к Ермолаю, замахнулся плетью, но ударить почему-то не решился.
— Сопля кислая. И девку эту повязать!
Казаки бросились исполнять повеление.
— А за компанию и Ваньку Кольца.
— Меня? За что? — Иван схватился было за саблю.
— Сполнять!
К Кольцу подскочили сразу четверо, заломили руки.
Пристань на Каме еще строилась. У берега приткнулось несколько стругов и лодок. Кроме лабаза, на берегу стояли еще три-четыре деревянных склада, два строились. Стучали звонко топоры, у готовых складов суетились работные люди, туда-сюда катили бочки, носили тюки, ворохи звериных шкур, подвозили на телегах бадейки с медом, маслом.
У единственного пока бревенчатого причала стояло довольно большое парусно-весельное судно.
На палубе под матерчатым тентом пили холодный квас владыки здешних мест — сам Аника Строганов и его старший сын Семен. Аникею под шестьдесят, он в холстяной мужицкой рубахе до коленей, Семену 35.
— Решил я — сию новую нашу слободу тебе, Семен, под начало дать, — проговорил Аника, сдувая с кружки пену. — А Сысоя отряжаю те в помощники.
— Беды не вышло бы, батюшка. Царь покуда эти места нам не пожаловал.
— Пожалует, куда денется…
— Да места уж больно лешии, — недовольно сказал Семен. — Сибирские татары близко.
— Оно так. Да рассолы-то какие тут богатые! Для начала три-четыре варницы поставим. А татары все ж таки за Камнем. Ну, острог построим, дюжины три-четыре стрельцов для обороны посадим. Леса тут должны быть сильно звериные. Седни Сысой должен прибыть, дак он обскажет.
— Да, вон, кажись, плывут, — сказал Семен.
Из-за поворота реки показались струги Сысоя.
— Ага, — кивнул Аника, встал, надел какой-то старый мужицкий армяк, остатки седых волос прикрыл войлочной шапкой. — А потом надобно бы пощупать, нет ли тут, в землице-то этой, серебришка-золотишка…
Со струга сбежал Сысой, бухнулся в ноги Анике. Строганов постучал костылем по его согнутой спине, будто приветствуя, спросил:
— Ну, каково сплавал?
— Хорошо, батюшка Аникей Федорович. Зверья в тутошних лесах видимо-невидимо. Соболей, да куниц, да лисиц, да разной прочей рухлядишки мы изрядно добыли.
Двое казаков волокут связанного по рукам и ногам, избитого в кровь Ермолая, бросают под ноги Анике.
— А эт что за соболь?
— На защиту вонючих вогулишек кинулся, как пес. Чуть на кровавый бунт их не поднял! — доложил Сысой.