Ермак

Федоров Евгений

«Ах, Сузге, Сузге! Ты поедешь в скитания со мной!» — решил Кучум и поторопился в шатер. Карача при входе хана быстро поднялся и склонил голову:

— Да хранит тебя аллах, — тихо сказал хитрый старик. — Глаза твоего слуги счастливы видеть солнце, но сердце болит; может оно перестанет страдать, если хан поедет сейчас из Искера…

Кучум сердито блеснул глазами:

— О чем говорят твои уста? Иди сейчас в Сузгун и пусть придет сюда Сузге. Пусть приготовят ее в дальний путь. Иди, иди, старик!

Карача вздохнул. Не смея ослушаться, он

вышел из шатра. Кругом тьма, тучи укрыли звезды. Только на утесе Сузгун сверкает и манит золотой огонек. Но он далек, трудна к нему ночная дорога: овраги, трущобы, над тропой сплелись кудрявые ели с кедрами, отчего все кажется еще мрачнее. Рядом, вся в непрестанном трепете, осиновая роща. Карача проклинал в душе хана, но постепенно золотой огонек завораживал сердце.

«Ах, Сузге, Сузге! — сокрушенно подумал старик и покачал головой: — Аллах милостливый, почему ты несправедлив к твоим земным слугам? Почему тело человека дряхлеет, а кругом каждый год от матерей поднимаются красавицы».

Шумит и ропщет Иртыш, и слух невольно ловит этот нескончаемый ропот древней реки.

«Жизнь вечна и всегда сильна!» — печально думает старик и с тяжелой одышкой поднимается в гору. Вот и высокий заплот. Карача властно стучит и громко оповещает:

— Именем аллаха и великого, всемогущего хана Кучума!

Седобородый татарин-страж распахивает перед ни калитку. Мурза с важностью проходит мимо. Он торопится в покои ханши. Большой войлочный шатер ярко освещен и полон шума. Он слышит смех Сузге и восторги молодых рабынь. Вот и последний полог из шелка над широким входом. Он колышется, сверкает голубизной, как небо в жаркий день. Два больших бумажных фонаря мягко освещают низкие сиденья, на которых разбросаны пуховики и подушки.

«Где же слуги?» — подумал, хмурясь, Карача. В тот же миг из невидимой щели выпорхнула юная, в розовых шальварах, служанка. Она, как пестрый мотылек, мелькнула по ковру, неся в тонких руках золотой сосуд. И остановилась. Ее большие черные глаза, отененные густыми ресницами, насмешливо уставились на мурзу.

Румяная, сияющая молодостью, она жарко дышала в лицо старика. Карача сладко прищурил глаза и протянул руку, чтобы ущипнуть игривую, но та сердито сдвинула брови и захохотала в лицо:

— Ты… ты, старый козел, куда лезешь?

Злость обуяла мурзу, он исколотил бы рабыню, но она, как серна, легко отбежала и распахнула голубой полог. И сразу лицо Карачи преобразилось: из сердитого и волчьего оно стало восторженным и лисьим. Низко склонясь, он раболепно вступил в опочивальню ханши.

Сузге только что искупалась и, нежась, лежала на пуховиках. Вокруг нее хлопотали рабыни. Они выжимали черные косы, расчесывали их золотыми гребнями. Волосы ханши были пышны и длинны, как темная иртышская струя в половодье, а сама она бела и свежа. Прислонив голову к руке, она мечтательно тянулась к золотой чаше. Насмешница рабыня устроилась у ее ног.

Карача пал перед Сузге бородой в пушистый ковер.

— Прекрасная!

— Карача, садись здесь! —

приветливо указала она на яркую подушку. В глазах ее заиграли озорные огоньки. Заметив волнение мурзы, она плавно повела обнаженной рукой. Старику показалось, что не рука мелькнула перед ним, а колыхнулась лебединая шея.

— Мой супруг и повелитель здоров и счастлив, а вести потом! — вкрадчивым голосом сказала Сузге. — Слушай песню, Карача. Девушки споют ее. Кильсана, у тебя веселое горлышко!

Рабыня, назвавшая Карачу козлом, мелодичным голосом запела:

Храбрый молодец свое копье точит в крови,

А бесстыдник проводит ночи без сна…

Как некстати сейчас эта песня. Мурза с мольбой взглянул на Сузге:

— Красивейшая, я тебе спою лучшую песню.

Красавица улыбнулась, переглянулась с юными рабынями и сказала:

— Оставь, Кильсана! Пусть споет Карача свою песню. Дайте ему чонгур!

Карача весело сказал рабыне:

Видишь, сама великолепная Сузге пожелала послушать мое пение! — Он взял чонгур и костлявыми пальцами провел по струнам, — они жалобно прозвенели. Седобородый мурза забыл хана, Искер, казаков, — он не сводил узких хищных глаз с Сузге. Он поклонился ей и предложил:

— Прекрасная из прекрасных, я спою о твоих прелестях!

Ханша благосклонно склонила голову. Карача забряцал по струнам и запел:

Твои брови тонки, как новый месяц,

Свежей розой заперт жемчуг зубов,

Весело горит молодой огонь в твоем очаге, красавица,

А когда ты смеешься — ночь озаряется светом…

Сузге лукаво взглянула на Кильсану, девушка рассмеялась. Смех ее прозвучал бубенчиками. Мурза поднял на шутницу гневные глаза:

— Чего ты ржешь, как кобылица в степи!

— А чего ты ревешь козлом! — прыснула в горсть смуглая и вертлявая служанка.

— Ах! — обозлился Карача и хотел ударить ее чонгуром, но насмешница укрылась за ханшей.

Сузге рассмеялась.

— Не сердись, старик! — приподнимаясь с подушек, строго сказала она: — Она права. Что скажет повелитель, если узнает, что ты стараешься стать утешителем его жены?

— Ох, всемилостливая, — упал на колени мурза и, подползши к ложу красавицы, схватил ее руку и поцеловал. — Прости, прекраснейшая! Да благословит аллах дни твои и Кучума. Он ждет тебя в Искере…

Сузге поднялась во весь рост, стройная и недоступная. Черные волосы ее рассыпались по белу шелку халата.

— Скажи хану Кучуму, я никогда к нему не пойду! — резко и властно приказала она.

Ее слова прозвучали, как удар бича. Карача втянул голову в плечи и сгорбился. Подняв молящие глаза, он робко напомнил:

— Но он великий хан. И… и сюда идут русские…

— Он дряхлый, слюнявый старик, и я не хочу больше идти с ним по одной дороге. Пусть придут сюда храбрые воины, если у хана не стало своих! Иди и скажи!..