Ермак
Шрифт:
«Ах, Сузге, Сузге! Ты поедешь в скитания со мной!» — решил Кучум и поторопился в шатер. Карача при входе хана быстро поднялся и склонил голову:
— Да хранит тебя аллах, — тихо сказал хитрый старик. — Глаза твоего слуги счастливы видеть солнце, но сердце болит; может оно перестанет страдать, если хан поедет сейчас из Искера…
Кучум сердито блеснул глазами:
— О чем говорят твои уста? Иди сейчас в Сузгун и пусть придет сюда Сузге. Пусть приготовят ее в дальний путь. Иди, иди, старик!
Карача вздохнул. Не смея ослушаться, он
«Ах, Сузге, Сузге! — сокрушенно подумал старик и покачал головой: — Аллах милостливый, почему ты несправедлив к твоим земным слугам? Почему тело человека дряхлеет, а кругом каждый год от матерей поднимаются красавицы».
Шумит и ропщет Иртыш, и слух невольно ловит этот нескончаемый ропот древней реки.
«Жизнь вечна и всегда сильна!» — печально думает старик и с тяжелой одышкой поднимается в гору. Вот и высокий заплот. Карача властно стучит и громко оповещает:
— Именем аллаха и великого, всемогущего хана Кучума!
Седобородый татарин-страж распахивает перед ни калитку. Мурза с важностью проходит мимо. Он торопится в покои ханши. Большой войлочный шатер ярко освещен и полон шума. Он слышит смех Сузге и восторги молодых рабынь. Вот и последний полог из шелка над широким входом. Он колышется, сверкает голубизной, как небо в жаркий день. Два больших бумажных фонаря мягко освещают низкие сиденья, на которых разбросаны пуховики и подушки.
«Где же слуги?» — подумал, хмурясь, Карача. В тот же миг из невидимой щели выпорхнула юная, в розовых шальварах, служанка. Она, как пестрый мотылек, мелькнула по ковру, неся в тонких руках золотой сосуд. И остановилась. Ее большие черные глаза, отененные густыми ресницами, насмешливо уставились на мурзу.
Румяная, сияющая молодостью, она жарко дышала в лицо старика. Карача сладко прищурил глаза и протянул руку, чтобы ущипнуть игривую, но та сердито сдвинула брови и захохотала в лицо:
— Ты… ты, старый козел, куда лезешь?
Злость обуяла мурзу, он исколотил бы рабыню, но она, как серна, легко отбежала и распахнула голубой полог. И сразу лицо Карачи преобразилось: из сердитого и волчьего оно стало восторженным и лисьим. Низко склонясь, он раболепно вступил в опочивальню ханши.
Сузге только что искупалась и, нежась, лежала на пуховиках. Вокруг нее хлопотали рабыни. Они выжимали черные косы, расчесывали их золотыми гребнями. Волосы ханши были пышны и длинны, как темная иртышская струя в половодье, а сама она бела и свежа. Прислонив голову к руке, она мечтательно тянулась к золотой чаше. Насмешница рабыня устроилась у ее ног.
Карача пал перед Сузге бородой в пушистый ковер.
— Прекрасная!
— Карача, садись здесь! —
— Мой супруг и повелитель здоров и счастлив, а вести потом! — вкрадчивым голосом сказала Сузге. — Слушай песню, Карача. Девушки споют ее. Кильсана, у тебя веселое горлышко!
Рабыня, назвавшая Карачу козлом, мелодичным голосом запела:
Храбрый молодец свое копье точит в крови,
А бесстыдник проводит ночи без сна…
Как некстати сейчас эта песня. Мурза с мольбой взглянул на Сузге:
— Красивейшая, я тебе спою лучшую песню.
Красавица улыбнулась, переглянулась с юными рабынями и сказала:
— Оставь, Кильсана! Пусть споет Карача свою песню. Дайте ему чонгур!
Карача весело сказал рабыне:
Видишь, сама великолепная Сузге пожелала послушать мое пение! — Он взял чонгур и костлявыми пальцами провел по струнам, — они жалобно прозвенели. Седобородый мурза забыл хана, Искер, казаков, — он не сводил узких хищных глаз с Сузге. Он поклонился ей и предложил:
— Прекрасная из прекрасных, я спою о твоих прелестях!
Ханша благосклонно склонила голову. Карача забряцал по струнам и запел:
Твои брови тонки, как новый месяц,
Свежей розой заперт жемчуг зубов,
Весело горит молодой огонь в твоем очаге, красавица,
А когда ты смеешься — ночь озаряется светом…
Сузге лукаво взглянула на Кильсану, девушка рассмеялась. Смех ее прозвучал бубенчиками. Мурза поднял на шутницу гневные глаза:
— Чего ты ржешь, как кобылица в степи!
— А чего ты ревешь козлом! — прыснула в горсть смуглая и вертлявая служанка.
— Ах! — обозлился Карача и хотел ударить ее чонгуром, но насмешница укрылась за ханшей.
Сузге рассмеялась.
— Не сердись, старик! — приподнимаясь с подушек, строго сказала она: — Она права. Что скажет повелитель, если узнает, что ты стараешься стать утешителем его жены?
— Ох, всемилостливая, — упал на колени мурза и, подползши к ложу красавицы, схватил ее руку и поцеловал. — Прости, прекраснейшая! Да благословит аллах дни твои и Кучума. Он ждет тебя в Искере…
Сузге поднялась во весь рост, стройная и недоступная. Черные волосы ее рассыпались по белу шелку халата.
— Скажи хану Кучуму, я никогда к нему не пойду! — резко и властно приказала она.
Ее слова прозвучали, как удар бича. Карача втянул голову в плечи и сгорбился. Подняв молящие глаза, он робко напомнил:
— Но он великий хан. И… и сюда идут русские…
— Он дряхлый, слюнявый старик, и я не хочу больше идти с ним по одной дороге. Пусть придут сюда храбрые воины, если у хана не стало своих! Иди и скажи!..