Ермола

Крашевский Юзеф Игнаций

— Кажется, ты немного рехнулся, — сказал рассмеявшись Дружино. — Сколько же нужно времени на одно ученье! А потом откажутся и глаза и руки…

— Не могу же идти просить милостыни.

— Не захочешь?

— И для себя и для ребенка… Стыдно как-то шляться с сумою… Нет, нет…

— Но как же ты умудришься выучиться ремеслу под старость?

— Мне кажется, старику легче, нежели молодому. Человек работает внимательнее, зная собственную пользу, ничто его не отрывает, любит сидеть на месте, а руки сами работают…

—

О, милый мой, значит, ты еще очень молод, когда говоришь подобным образом… Что же общего между старостью и молодостью? Ничего, ровно ничего; иное сердце, голова, тело, иной человек… Счастлив ты; что можешь приниматься за дело с такою бодростью…

— Мне кажется, если я выучился грамоте для моего ребенка, то научусь и ремеслу.

Ротмистр вздохнул.

— По крайней мере, надо выбирать, что легче, — сказал он, качая головою.

— Мне советовали ткачество, но не на что купить станок, и негде поставить, у меня тесно.

— А ты же что думаешь?

— Правду сказать, я пришел сюда к Прокопу.

— А, горшки лепить, — сказал засмеявшись ротмистр. — Если такие, как он, то не далеко уедешь.

— Если бы хоть немного показал, то я может быть, лепил бы и получше; но кажется Прокоп завистлив и не захочет выучить.

— Этому горю можно бы еще помочь, стоит только призвать его сюда и сказать одно слово. Нет тайны, которой он мне не расскажет…

Ермола покачал головою.

— Эх, плохо уже по принуждению.

— Ну, попробуй прежде поговорить с ним от себя, а если не успеешь, я улажу как-нибудь.

Ротмистр велел накормить Ермолу и приказал зайти вечером с донесением.

Направляясь к хате Прокопа, возле которой под большой старой грушей виднелась и гончарная печь, уставленная новыми горшками, Ермола сильно задумался, но вдруг лицо его повеселело, ему показалось, что он напал на счастливую и невинную хитрость.

После замужества дочери старый гончар жил с работником и работницей, молодой солдаткой, в не очень опрятной хате, как живут деревенские гуляки. Полагаясь на запас прежних рублей, трудился он мало, редко принимался за ремесло и чаще сиживал в корчме или любезничал с своей работницей. И теперь Ермола застал их вдвоем за штофом водки и миской кислого молока со сметаной. Поседевший Прокоп был, однако ж, еще бодр, огромного роста, плечистый и с бородою по пояс. При взгляде на него можно было подумать, что он еще в состоянии побороться с медведем. Когда он подгуливал в корчме, его боялись крестьяне, потому что, подставив спину под ось, он приподымал нагруженную повозку, а противников разметывал словно снопы в разные стороны.

В длинных юхтовых сапогах, в широких белых шароварах и серой рубашке, подпоясанной хорошим поясом, сидел Прокоп за миской, с ложкой в руке, против соседки, которая показывала ему зубы, закрывая глаза рукою. Вероятно, гончар говорил ей какие-нибудь плоскости, когда Ермола показался на пороге

с обычным приветствием:

— Помогай Бог.

Старики были знакомы, но Прокоп бывал приветлив к гостям лишь до тех пор, пока не выпивал лишнего. Гончар приподнялся с лавки, солдатка убежала.

— А, добро пожаловать, — сказал хозяин, — с чем Бог принес? Не выпьем ли по чарке?

— Почему же и не выпить, — отвечал Ермола, — хоть правду сказать, я и не большой охотник.

— Одна чарка ничего не значит, а там, если есть какое дело, мы примемся и за дело.

— Есть и дельце, да долго рассказывать.

— Так надо начинать заранее.

— Погодите, отдохну немного.

— Как себе хотите.

Немного погодя и солдатка показалась из-за перегородки. Поев молока и оставив штоф на столе, начали жаловаться на времена, на дороговизну, Прокоп проклинал свое ремесло, и старики дошли до откровенности.

— Надо вам сказать, — начал Ермола не без боязни, — что я также гончарский сын, и деды мои издревле были гончарами.

— Ого! В самом деле? — спросил Прокоп с некоторым удивлением.

— Именно так, только отец и мать умерли, когда я был еще маленьким, и едва помню, как учили меня гончарству. Еще и теперь на прежнем нашем огороде старая печь, вросшая в землю, но усадьба наша перешла в чужие руки.

— Однако же я не помню, чтобы слышно было о каком-нибудь гончаре в Попельни.

— Потому что отец был из Польши, а здесь жил не долго.

— А, это дело другое, — проговорил Прокоп, наливая чарку.

— Вот видите ли, захотелось мне на старость возвратиться к ремеслу, — робко сказал Ермола.

Прокоп посмотрел в глаза своему собеседнику, почесался в затылке и пробормотал что-то.

— Значит, ты хочешь отнять у меня кусок хлеба! — сказал он сурово.

— Эх, послушайте, — отвечал Ермола, — может быть еще и вам дам заработать: не надо пугаться, не узнавши дела.

— Ну, так рассказывай!

— Сына у вас нет, дочь выдали за хорошего хозяина, приобрели на черный день копейку: вам пора бы и отдохнуть. Здесь нехорошая глина, с горшками вы вынуждены ездить далеко, потому что здесь их не покупают…

— Осторожно, однако ж! — воскликнул Прокоп сердито, ударив кулаком по столу.

— Не сердитесь, потому что без вас ведь не обойдется.

— Ты хочешь ограбить меня.

— О нет, я еще вам задаром уступлю кусок хлеба.

— Ну, так рассказывай, черт бы побрал твою душу!

— Вот что: я легко припомню мастерство, если бы мне хоть немножко показали, знаете, это уже в крови… Заложите со мной печь в Попельне, выжжем вместе первую работу, и, пока живы, будете получать половину моих барышей, хоть бы себе сидели сложа руки.

Прокоп сильно покачал головою.

— Это было бы хорошо, да кто же поручится….

— Ваш пан.

— Ротмистр! Старый ротмистр! — воскликнул Прокоп.