Эрос
Шрифт:
– Хм… – Якоб вытаскивает из барсетки и гордо демонстрирует Софи фотоснимок. – Вот моя жена. Познакомились на комбинате. Работаю я репрофотографом. Очень даже неплохая профессия. А вот наш малыш. Второго ожидаем в следующем месяце. Сама понимаешь, я не могу пригласить тебя в гости.
– Может, тогда приедешь ко мне? Я живу на окраине, в Грюнау.
Якоб медлит с ответом, и по нему видно, что его не особенно вдохновляет эта идея.
– Слушай… Оставь прошлое в покое. Ворошить старье – бесполезное занятие.
– У меня не осталось ничего, кроме прошлого.
– Значит, нужно учиться планировать свое настоящее и будущее!
– Ах ты, скотина!
– Чего? А, да ты всегда смотрела на меня волком! Чего тебе надо? – Он разговаривает
Почта
В конце 1983 года, на удивление быстро, Инге-Софи получила желанный садовый участок, что помогло ей хоть немного приглушить мысли о самоубийстве. Однако новая радость была недолгой. Ни малейшим талантом садовода и огородника она не обладала, и все посаженное у нее погибало – если не от избытка влаги, то от засухи. Через год она стала умолять Эндевитта разрешить ей выехать за рубеж – естественно, не в ФРГ, нет, всего лишь в Йемен, где она будет заботиться о бедных детях или заниматься другой общественно полезной деятельностью. Эндевитт даже слышать об этом не хочет и строго-настрого запрещает ей подавать официальное прошение на выезд за границу. Он не собирается ее обманывать и прямо заявляет, чтобы она и думать не смела о том, чтобы выехать за пределы страны. Любые попытки с ее стороны нарушить этот запрет будут пресечены безо всяких компромиссов.Софи знает, что это означает, и ей приходится подчиниться. Но потом…
Фон Брюккен приподнялся в кровати, просунул руку под подушку и улыбнулся.
– В 1985 году, одиннадцатого марта, она написала мне открытку. Грандиозное событие! Только представьте себе: она искала помощи, и у кого – у меня! Естественно, эта открытка невероятно помогла в моих поисках. На открытке не стояло обратного адреса, но она сообщила мне свое имя! Правда, если быть абсолютно точным, адресована открытка была не мне, а Биргит, которая давно уже носила двойную фамилию – Крамер-Фельзенштейн. Я никогда не упускал ее полностью из виду. Биргит могла и не показывать мне открытку (я все равно узнал бы о ней другим способом), однако все же сделала этот шаг по доброй воле. Крик о помощи был совершенно однозначен. Вот, читайте!
Фон Брюккен протянул мне почтовую карточку с видом Лейпцига. На лицевой стороне красовалось помпезное здание музея имени Димитрова. Строчки, написанные на обороте круглым, каким-то детским почерком гласили:
Дорогая Биргит, у меня все хорошо.
Я часто вспоминаю о времени, проведенном вместе с тобой и Рольфом. Мои здешние каникулы сделали меня совсем другим человеком. Передавай привет Александру Великому. Если ты его увидишь.
Тонко, не правда ли? Внезапно я прозрел, словно над моей головой рассеялись свинцовые тучи. Теперь я знал ее имя, ее новое имя! Фотография здания на обороте, безо всякого сомнения, тоже заключала в себе ясный и четкий намек. Наконец-то появились факты, точки опоры. Следовало действовать быстро и точно, ведь о существовании открытки могло узнать Штази. Однако я решил наплевать на риск. Теперь я видел ситуацию как на ладони: Софи зашла в тупик, ее принуждали стать другим человеком, а эти так называемые «каникулы», то есть рамки, в которые ее насильственно вгоняли, стали такими невыносимыми, что она вспомнила об Александре Великом,ведь он разрубил когда-то гордиев узел.
Я посоветовался с Лукианом. Сначала он попытался отрезвить меня, заявив, что, возможно, меня просто хотят заманить в ловушку, а потому нужно действовать предельно осторожно. Он посоветовал выбросить из головы идею посетить ГДР, справедливо считая, что за персоной моего масштаба будет обязательно вестись наблюдение.
– Мы сидели с ним тогда один на один – так, как сейчас сидим с вами. И я был не согласен с моим другом. Ведь за последние семнадцать лет меня не фотографировал ни один репортер, и ни один человек не знает, как я выгляжу. Просто необходим фальшивый, но безупречный заграничный паспорт – такой, к которому комар носа не подточит. Разве раздобыть его трудно? Для чего тогда у нас столько связей?
В сентябре 1985 года случился инцидент с Брётцманнами. Такую фамилию носили новые соседи Инге Шульц, что въехали на пятый этаж панельного дома в Грюнау. Как и многие жители ГДР, семейная пара Брётцманн любила полулегально смотреть западное телевидение, правда, исключительно развлекательные программы. Предпочитали они передачи, которые вел Томми Готтшальк, – против него эти люди с кристально чистой совестью ничего не имели. Однако часто случалось так, что господин Брётцманн засыпал перед экраном и просыпался лишь тогда, когда заканчивались все передачи. Иногда перед государственным гимном по телевизору показывали фотографии беглых террористов. Не то чтобы Маргит Брётцманн разглядывала полицейские снимки специально – ей бы совладать с храпящим в кресле мужем да перетащить его в семейную кровать! Однако даже бегло взглянув на экран, она заметила в одном из портретов странно знакомые черты. Пусть приблизительно, пусть отдаленно, но кого же напоминает ей это лицо? Точно: Инге Шульц с их площадки!
– Маргит, ложись спать, не обращай внимания, – заплетающимся спросонья голосом уговаривает супруг.
– Говорю тебе: одно лицо!
– Прекрати, Маргит. Эта Шульц выносит мусор да моет лестницу. Больше нас ничего не касается.
Но, к сожалению, фрау Брётцманн не слушает разумных доводов мужа, и ей явно не терпится совершить гражданский подвиг. Однако ее мучают две проблемы. Первая состоит в том, что розыскное фото Софи Крамер имеет сейчас лишь отдаленное сходство с сегодняшней Инге Шульц. Вторая проблема заключается в том, что фрау Брётцманн не желает распространяться о том, что смотрит западное телевидение. Хотя этого не делает только ленивый, однако никто не кричит об этом на каждом углу.
Что же ей остается делать, чтобы и подвиг совершить, и в то же время остаться в тени? Выход один: написать анонимку в участок с настоятельной просьбой проверить Инге Шульц, ведь ее сходство с разыскиваемой Софи Крамер бросается в глаза и внушает определенное беспокойство.
Анонимное письмо вызывает цепную реакцию бурных, но несогласованных действий. В иерархических лабиринтах ГДР начинается путаница и суматоха: властные структуры, что находятся в курсе, сталкиваются со структурами, которые либо почти, либо совсем не в курсе. Также вдруг обнаруживаются некие властные структуры, о существовании которых даже не подозревали другие властные структуры, – одним словом, все до безумия сложно. Поднимается пыль до потолка, и дело доходит до вмешательства весьма высокопоставленных лиц.
Фрау Брётцманн живо вычисляют по почерку, к ней наведывается чин из Штази и, произнеся весьма туманную речь (из которой нельзя определенно понять, действительно ли власти благодарны стукачке или просто хотят заткнуть ей глотку), вручает бдительной гражданке самый простой гражданский орден. Больше никогда в жизни эта женщина не отважится доносить.
Инге Шульц вынуждена сменить жилье. Она переезжает в недавно освободившуюся однокомнатную квартиру в доме рядом с чудесным Лейпцигским зоопарком. Ей также сообщают, что в конце декабря ее уволят с работы в музее. Наверху посчитали, что она достаточно поработала и имеет полное право наслаждаться жизнью на пенсии. Инге Шульц впадает в тяжелую паранойю. Ей кажется, что таким образом подготавливается ее физическое устранение. Ночами она дрожит в тревожном ожидании, что ее вот-вот загребут, спит урывками и с огромным трудом и неохотой поддерживает свои и без того немногочисленные контакты с людьми.