Эроусмит

Льюис Синклер

— Нагрейте какую-нибудь материю — полотенце, салфетку — и оберните ей шею. Боже мой, неужели не дозвонится! — засуетился он.

Когда миссис Новак, переваливаясь на толстых, обутых в шлепанцы ногах, принесла согретые полотенца, явился Новак с унылым:

— В аптеке ночью никто не дежурит, а домашний телефон у Бласнера не в порядке.

— Так слушайте. Я боюсь, дело серьезно. Нужно достать сыворотку. Я съезжу за ней в Леополис. А вы продолжайте горячие припарки и… хорошо бы пульверизатор. Надо, чтобы воздух в комнате был влажный. Нет ли у вас спиртовки? Поставьте

здесь кипятить воду. Лекарств не нужно. Я скоро вернусь.

Двадцать четыре мили до Леополиса он покрыл в тридцать семь минут. Ни разу не замедлил он ход у перекрестка. Гнал на поворотах, гнал по заползшим на дорогу корням, хотя какая-то черная точка в его мозгу все время таила страх перед взрывом или крушением. Быстрая езда, отказ от всякой осторожности зажгли в нем высокий восторг, и было отрадно окунуться в прохладный воздух и остаться одному после напряженного ожидания под пристальным взглядом фермерши. Мысленно он все время перечитывал по книге Ослера страницу о дифтерии, видел напечатанными слова: «В тяжелых случаях вводят сначала от 8000… Нет. Ах, да!.. от 10000 до 15000 единиц».

К нему вернулась вера в себя. Он благодарил бога науки за антитоксин и бензинный двигатель. Это большой забег, решил Мартин, в котором он должен обогнать смерть.

— И обгоню — все сделаю и спасу ребенка! — ликовал он.

Он завидел переезд через полотно и ринулся к нему, не считаясь с возможными поездами. Он услышал оглушительный свисток, увидел скользящий по рельсам свет и резко затормозил. Мимо него, в десяти футах от переднего колеса летучим вулканом пронесся экспресс из Сиэтла. Кочегар мешал в топке огонь, и даже в мягкой ясности наступающего рассвета ужасен был отблеск пламени на клубах дыма. Видение мгновенно исчезло, и Мартин сидел, охваченный дрожью: дрожали руки на жиденькой баранке, дрожала, как в пляске святого Витта, нога на тормозе. «Полсекунды — и мне бы крышка!» — пробормотал он и подумал об овдовевшей Леоре, отданной во власть Тозеров. Но образ задыхающейся в судорогах Мери Новак заслонил все остальное.

— Тьфу, черт! Заглушил мотор! — простонал он. И он перескочил через борт, завел мотор и стрелой влетел в Леополис.

Для округа Кринсен Леополис с его четырехтысячным населением был столицей, но в напряженной тишине рассвета он являл собою крошечное кладбище: песчаной полосой тянулась Главная улица», низкие домики лавчонок глядели покинутыми хижинами. Мартин нашел только одно живое место: в унылой конторе гостиницы «Дакота» ночной дежурный играл в покер с шофером автобуса и констеблем.

Его истерическое вторжение несколько их удивило.

— Доктор Эроусмит из Уитсильвании. Умирает ребенок от дифтерита. Где живет Бласнер? Садитесь в мой автомобиль и покажите дорогу.

Констебль был сухопарый старик, жилет у него болтался нараспашку на рубахе без воротника, штаны свисали складками, глаза смотрели решительно. Он подъехал с Мартином к дому аптекаря, стукнул ногою в дверь, потом, подняв в холодном предутреннем свете свое худое небритое лицо, рявкнул:

— Эд! Эй, вы, Эд! Вставайте!

Из окна второго этажа

донеслось ворчанье Эда Бласнера. Смерть и неистовые доктора были ему не в новинку. Мартин слышал, как он, натягивая штаны и пиджак, ораторствует перед сонной женой о горестной жизни аптекаря и о том, что хорошо бы переехать в Лос-Анжелос и заняться продажей недвижимости. Но противодифтерийная сыворотка у него в аптеке нашлась, и через шестнадцать минут после того, как едва не погиб под поездом, Мартин уже мчался назад к Генри Новаку.

Когда он влетел в дом, девочка была еще жива.

Всю обратную дорогу он видел ее мертвой и окоченевшей.

— Слава богу! — буркнул он и гневно потребовал кипятку. Он был уже не растерянным молодым доктором, но мудрым героем-врачевателем, победившим в большом забеге смерть, и в крестьянских глазах миссис Новак, в нервной послушности Генри Новака он читал признание своего могущества.

Быстро и ловко он сделал внутривенное вливание сыворотки и стоял ожидая.

Дыхание девочки сперва не менялось; она по-прежнему задыхалась, с натугой выдавливая из себя воздух. Затем послышалось бульканье, началась борьба, в которой лицо ее почернело, и она затихла. Мартин глядел и не верил. Новаки прижимали к губам дрожащие руки, медленно поднималась в них злоба, медленно осознавали они, что ребенок мертв.

В клинике смерть стала для Мартина безразлична и естественна. Он сам говорил иногда Ангусу, слышал, как сиделки чуть ли не весело говорили друг дружке: «Ну вот, пятьдесят седьмой освободил койку». Теперь в нем кипело неистовое желание совершить невозможное. Не может быть, что девочка умерла.

Он сделает что-нибудь… И все время его грызло: «Я должен был начать с операции, должен был». Мысль эта была так упорна, что он не сразу услышал, как миссис Новак закричала:

— Умерла? Умерла?

Он кивнул, не смея взглянуть женщине в лицо.

— Вы ее убили этой вашей иглой! И даже не предупредили нас, чтоб мы хоть могли позвать священника!

Он понуро прошел мимо ее причитаний и мимо скорби мужчины и с пустотою в сердце поехал домой. «Оставлю навсегда медицинскую практику», — размышлял он.

— Хватит с меня, — сказал он Леоре. — Никуда я не гожусь. Я должен был сделать трахеотомию. Как я буду глядеть людям в глаза, когда об этом узнают? Кончено! Найду работу в лаборатории… у Досона Ханзикера или где-нибудь еще.

Спасительной оказалась для него резкость ее протеста:

— Свет не видал такого самомнения, как у тебя! Ты воображаешь, что ты единственный врач, у которого умер пациент. Я уверена, ты сделал все, что мог.

Но весь следующий день он слонялся из угла в угол и мучил сам себя, и мука его возросла вдвойне, когда за ужином мистер Тозер занудил:

— Генри Новак со своею хозяйкой приезжали сегодня в город. Они говорят, что вы должны были спасти их девочку. Что ж вы не пораскинули мозгами, не полечили ее как-нибудь? А надо бы: Новаки пользуются здесь большим влиянием среди разных там поляков и венгерцев.