Есенин
Шрифт:
— Да! Восток — дело деликатное! Я слыхал про инцидент Есенина с Блюмкиным…
— Блюмкин в Иране; надеюсь, надолго. — Чагин не стал ему объяснять всех подробностей. — А вернется — мы проследим за этим троцкистом.
— Ничего, скоро все изменится… Скоро съезд партии… Петр, ты создай ему здесь Персию, здесь, в Баку! Посели его, к примеру, в ханском дворце, — предложил Киров, с улыбкой глядя на читающего Есенина. — Под чадрой не поймешь: персиянка она или армянка, чего не хватит — довообразит, он же поэт…
А поэт, не дождавшись, когда стихнут аплодисменты, уже начал
— Где он эту Шаганэ подцепил, а, Петр? Уже которое стихотворение, и все Шаганэ у него, — шепотом спросил Киров.
Чагин ухмыльнулся:
— Это не у нас. Мне доложили, когда он был в Грузии, поэты, богема ихняя, устроили ему поездку в Батум. Там, на берегу моря, в доме княгини Тамары Накашидзе, — бордель, конечно негласный; так они всю ночь там вдохновлялись…
Шаганэ ты моя, Шаганэ! Там, на севере, девушка тоже, На тебя она страшно похожа, Может, думает обо мне…Шаганэ ты моя, Шаганэ, — прочел Есенин последнюю строфу, обращаясь к одной из женщин, сидящих за столом неподалеку от Кирова.
Стихи были прекрасны, и женщина тоже. Все в восторге зааплодировали, и она от смущения за крыла лицо легким шарфом. Со всех сторон захмелевшие гости стали требовать:
— Сергей Александрович, признавайтесь, кто такая эта Шаганэ?
— Она бакинка?
— Где вы с ней встретились? Она красивая, как наша Нино?..
— Отвечайте! Народ требует!
Есенин поднял руки, сдаваясь:
— Это только образ, поверьте, поэтический образ. А она действительно красивая! — И он, улыбаясь, поглядел на женщину за столом. — Я познакомился с ней в Обществе педагогов… Зовут ее Шаганэ Тальян… она учительница в армянской двухклассной школе.
— Эта школа, случайно, не на берегу моря? Такой трехэтажный дом? — хитро прищурился Киров.
— Да! — ответил Есенин, ожидая подвоха. — Трехэтажный, точно! — И, лукаво улыбнувшись, спросил: — Вы тоже там бывали, Сергей Миронович?
Киров понял его намек и захохотал:
— Нет, Сергей Александрович, не довелось… но наслышан! И много там «учительниц» в этом… Обществе?
Все зашлись в смехе, поняв наконец, о каком «обществе педагогов» идет речь.
— Будьте осторожны, Сергей Александрович, — полушутливо погрозил пальцем Чагин. — Они… эти «педагоги» княгини Тамары, могут быть причастны к контрабандной торговле с Турцией… Вспомните лермонтовскую Тамань!
Какой-то серьезный начальник со взглядом чекиста, муж красавицы Нино, добавил:
— В нижнем этаже этого дома представительство англо-американской фирмы «Стандард Ойл», — думаю, не зря…
— Хватит вам! Запугаете совсем поэта — он на женщин наших глядеть
— Не засохнут!!! — пообещал ему Есенин. — Я постараюсь!
Несмотря на постоянную чагинскую опеку в Баку и вардинскую в Тифлисе, Есенин чувствовал себя свободным. Не то что в Москве. Не было здесь за ним постоянной чекистской слежки. «Баллада о двадцати шести», ставшая необычайно популярной, особенно в Азербайджане, открыла ему двери всех редакций. В газете «Трудовой Баку» были напечатаны первые стихотворения «Персидских мотивов»: «Я спросил сегодня у менялы…» и «Улеглась моя былая рана…». С издательством «Советский Кавказ» он заключил договор на выпуск книги «Страна Советская».
Конечно, сбежав от собутыльников из Москвы, Есенин все же не смог полностью изменить образ жизни, чтобы закрыться наглухо и работать. Одиночества он долго не выдерживал. И здесь, в крепких объятиях кавказского гостеприимства, он так же, как, впрочем, всегда и везде, вел безалаберную жизнь. Со стороны было совершенно непонятно, когда же он писал, но писалось ему тут легко. Душа и ум, несмотря на частые застолья, вели настойчивую, постоянную работу. Есенин как бы погрузился в свой, только ему известный и доступный мир.
— Так много и легко пишется в жизни очень редко. Может, до весны и не возвращаться? — рассуждал он сам с собой, глядя на черновик лежащей перед ним новой поэмы «Цветы». — Хорошо, — радовался Есенин. — Я понял, что такое поэзия!
Но все-таки настал тот день, когда Есенин почувствовал, что он должен бежать из Баку куда-нибудь в другое место.
— Гости, гости, гости, хоть бы ты меня спас от них, — обратился он к Чагину. — Что они пьют, хрен с ними, но ведь я тоже с ними пью! Какая уж тут работа?!
И Чагин, сославшись на личное распоряжение самого товарища Кирова, действительно поселил поэта в бывшем ханском дворце. Теперь он в одиночестве бродил по огромному саду, разглядывал фонтаны и всяческие восточные затеи. Мимо, наклонив голову, проходили женщины в парандже, и казалось Есенину, что он уже вечность здесь, среди буйства восточной красоты. В голове родились строчки:
Свет вечерний шафранного края, Тихо розы бегут по полям. Спой мне песню, моя дорогая, Ту, которую пел Хаям. Тихо розы бегут по полям.Но в конце концов эта тишина и покой «райских кущ» разбудили в нем на время забытое чувство одиночества. Появилось ощущение, будто ему все время кто-то мешает и он кому-то мешает, будто он перед кем-то виноват и перед ним — тоже.
«Да! Попал в обитель дальнюю трудов и чистых нег!» — с тоской подумал он, глядя на фонтан. Склонив голову над желобом, по которому текла в водоем, сверкая на солнце, чистая прозрачная вода, он подставил голову под струю, словно желая отрезвиться, скинуть «дремотную Азию». Неслышно подошел Чагин с подносом, уставленным вином и фруктами.