Есенин

Безруков Виталий

Сначала в комнату вошла Берзинь. Она огляделась, подошла к окну, потом оглянулась и, улыбаясь, поманила Сергея к себе.

Есенин недоверчиво подошел и, увидев за окном высокий клен, просветленно улыбнулся:

— Не один — вон клен стучится ветками: «Пусти погреться, замерзаю!»

— Ну вот и прекрасно, не будете скучать! — Доктор вынул часы: — Скоро обед, столовая на первом этаже. Я дал всем распоряжение от имени Ганнушкина, чтобы вам не мешали, чтобы вы свободно здесь себя чувствовали… — он глянул на Берзинь, — в пределах разумного, конечно.

Я ушел. Анна Абрамовна, голубушка, загляните потом ко мне.

Есенин продолжал смотреть в окно, о чем-то сосредоточенно думая.

— Аня, у тебя есть клочок бумаги, записку написать?

— Нет, Сережа… у меня нет… Ой, тут, Сереженька, тебе все приготовлено! — Она подошла к тумбочке у кровати. — Смотри: и бумага, и карандаши! — Она заглянула в ящик: — И тут бумага! Ай да Петр Михайлович! На целый роман хватит!..

Есенин сел на кровать и взял карандаш.

— Ты пиши, родной, а я пока к Зиновьеву забегу. Я сейчас! — Анна быстро прошла по коридору и спустилась по лестнице. Она в душе ликовала: еще бы, все прошло по плану, как и задумала! Теперь ее Сережа в безопасности. Подойдя к двери с табличкой «Доктор Зиновьев П. М.», постучала.

— Ну, как он? — спросил Зиновьев, когда она вошла.

— Плохо! — покачала Анна головой. — Нервы на пределе! Может, ему уколы какие, ванны успокаивающие?.. Петр Михайлович, дорогой мой человек! На вас вся надежда! — Она вдруг обняла его и поцеловала в щеку. Доктор зарделся, несмотря на свой возраст.

— У вас у самой нервы. Вот, примите таблетку и запейте.

Берзинь послушно проглотила пилюлю и выпила целый стакан воды.

— Уф! — вздохнула она. — Нервы сейчас у всех на пределе. Что творится! — Она кивнула головой наверх. — Скоро съезд.

— И не говорите, Анна Абрамовна! Как на вулкане: боимся лишнее слово сказать.

— Петр Михайлович, а Зиновьев, ну, тот, что в Ленинграде, член ЦК, — не ваш родственник?

— Боже упаси! — испуганно замахал руками доктор. — Начнем с того, да будет вам известно, что я Зиновьев настоящий, а тот, о котором вы говорили, — фальшивый. Его настоящая фамилия Радомысленский. Зиновьев — это его псевдоним… Ему это надо? А я принадлежу к потомственному дворянскому роду Зиновьевых. Только вы этого ничего не слышали.

Анна приложила палец к губам.

— Могила, Петр Михайлович! У меня к вам еще просьба огромная. Надо сделать так, чтобы никто, понимаете, никто не знал, что Есенин здесь! А то может случиться непоправимая беда! Вы меня понимаете, доктор?!

— Не совсем… А родные? Они как же?

— Родные знают. Я тоже открою вам свою тайну, Петр Михайлович: я его не лечиться сюда привезла, а… спрятала. Я спасаю его от…

— От людей с псевдонимами вместо своих фамилий! — закончил ее фразу Зиновьев. — Но и вы постарайтесь, чтобы его навещало ограниченное число людей. Кто там: жена, сестры, друзья…

— Только не друзья — это самое опасное! — испугалась Анна.

— Хорошо, я понял, не волнуйтесь. Без моего ведома мышь не проскочит. В медперсонале

я уверен, хотя кто его знает, в душу ведь не заглянешь. Но будем надеяться на лучшее, Анна Абрамовна.

Берзинь благодарно взяла за руку доктора.

— Петр Михайлович, еще одно: зять ваш, Иван Приблудный… — Зиновьев насторожился. — Поговорите с ним, пусть не подражает Есенину во всем: ГПУ им тоже интересуется…

Зиновьев склонил свою седую голову и нежно поцеловал Берзинь руку.

— Спасибо, Анна Абрамовна!

— Это вам спасибо, настоящий Зиновьев! — заговорщицки улыбнулась Берзинь.

В это время в палате приехавшие Катя с Наседкиным радостно обсуждали проведенную операцию.

— Но Катька-то, Катька, какая артистка! — восхищался Наседкин. — Такую шлюху изобразила.

— Девицу легкого поведения, — жеманно поправила его Катя. — Вася, ты такой хулиган, прямо как Сергей Есенин…

Есенин радостно улыбался:

— Гэпэушник, стало быть, поверил в маскарад…

— Да! Он отстал, не волнуйся!

— А Илья? Он чего не приехал с вами?

— Так он это… — начала было говорить Катя, но Наседкин подхватил:

— К Софье пошел… сказать, что ты в больницу лег.

— Зря! — поморщился Есенин. — Ну да ладно, хрен с ней! Все одно узнает. Я ей письмо вот написал, — он протянул сестре сложенную записку, — отдашь… Жить с ней больше не буду, все!

— Ой, вы уже здесь! — обрадовалась Берзинь, входя в палату. — Конспираторы! Ну надо же, молодцы, так все разыграли… Вас никто не проследил, Вася?

— Никто! Мы в оба глаза следили, — заверил Наседкин.

— Ну и чудесно, что все так обошлось… — Анна посмотрела на Есенина. — Сергей, ты хотел что-то передать?.. А то нам пора, нельзя злоупотреблять добротой Петра Михайловича.

— Да! Вот! — Есенин достал из ящика стола исписанный листок бумаги, сложил его и протянул Берзинь: — Вот, Аня, передашь Евдокимычу. Это распоряжение насчет денег. — Он обнял ее и быстро прошептал: — Никому, кроме меня и Ильи, не выдавать! Да, еще!.. Катя, — повернулся он к сестре, — отошлите телеграмму в Ленинград Эрлиху… Пусть подыщет мне квартиру в комнаты две-три… перееду туда… совсем! С Софьей я порываю окончательно… Что еще?.. — Он встал и подошел к окну, помолчал. — А! Вот. Я постараюсь меньше выходить на люди, особенно в первые дни. Пусть Шурка мне еды какой-нибудь принесет, ладно?

Катя с нежностью обняла брата:

— Сделаем, Сереженька! Будем носить, и Шурка, и я, не беспокойся! С голоду не дадим умереть! — чмокнула она его в щеку.

Есенин поцеловал Берзинь, обнялся с Наседкиным:

— Спасибо, друг! Следи за Катькой!.. Артистка!.. — засмеялся он, провожая их до двери.

— Пока, Сережа! Я буду держать тебя в курсе всех событий… Держись! — ободряюще и многозначительно мигнула Анна, закрывая дверь.

Постояв, прислушиваясь к удаляющимся по коридору шагам, Есенин медленно подошел к окну и, кивнув клену, грустно улыбнулся: