Есенин
Шрифт:
— Это мы мигом, — вскочил Приблудный. — Боря, — ткнул он Пастернака, — помоги!
Но тот только презрительно глянул на девиц.
Кусиков усадил Есенина на свое место, а сам пошел вслед за Приблудным, который уже сграбастал своими ручищами столик Есенина и перетащил к своему. Когда Сандро принес еще три стула и все расселись, Приблудный, усадив рядом с собой одну из девиц, представился:
— Поэт Приблудный, будем знакомы!
— Вера, — жеманно подала та руку. — Очень приятно!
— А это вот писатель — Андре Бобер…
— Соболь! Андрей Соболь! —
— Это Сандро Кусиков. Это он написал песню: «Живет моя «отрава» в высоком терему»… А этого вы уже знаете — Сергей Есенин, наш великий русский поэт! Мой ученик!
Все грохнули. Есенин хохотал до слез…
— А что? Я что-то не так сказал? — прикидывался дурачком Приблудный.
— Ну сволочь!.. Ну, Иван! Ты скоро будешь всем говорить, что не ты воевал у Буденного, а он у тебя в ординарцах сапоги чистил.
— Как можно. Мы вместе беляков рубали!
Все опять засмеялись. Пастернак отодвинулся от стола, заложил нога на ногу, всем своим видом стараясь показать, что он выше этого кондового юмора. Держа за донышко на вытянутых пальцах стакан с вином на уровне глаз, он взбалтывал его и, сделав маленький глоток, вглядывался в стакан. Свет от лампочки, проходя сквозь вино, делал его кроваво-красным.
С первых дней знакомства с Есениным Пастернак проявлял к нему особый интерес. При каждой встрече он ожидал, что Есенин непременно оглоушит и его, и других молодых поэтов чем-нибудь неожиданным, вызывающим сложное чувство восторга вперемешку с завистью, удивлением перед огромным талантом Есенина и в то же время глубокую досаду. Хочешь не хочешь, а ведь все они между собой соперники на поэтическом Парнасе.
— Есенин! — заговорил Пастернак, когда все отсмеялись. — Я слышал, как вы тут безапелляционно даете оценки творчеству всего поэтического братства. — Он оглянулся на пришедших с ним молодых поэтов, которые примостились кое-как неподалеку на подоконниках.
— Вон Безыменский, Уткин, Алтаузен, да и другая поэтическая молодежь, мне кажется, давно хотят услышать, что вы думаете по их поводу?
— Перестаньте, Борис! Не заводитесь! Вы же знаете его отношение! — вскинулись Соболь и Кусиков.
— Я-то знаю! И они знают! — не унимался Пастернак. — Но не за глаза, а здесь, при всех! Вслух, так сказать!
Есенин медленно встал. Кусиков вцепился ему в рукав, пытаясь остановить друга: «Не надо, Сергей!» — но Есенин резко выдернул руку.
— Здесь! При всех! И вслух! Я скажу, — начал говорить Есенин, еле сдерживаясь от ярости. — Ваши стихи, Пастернак, — вы ведь про себя хотите услышать, что я думаю? — так вот, я ваши стихи на дух не переношу! Вся ваша поэзия нужна только очень ограниченному кружку читателей… потому что ваши стихи… косноязычны. Кос-но-я-зычны! Их никто не понимает. Народ вас не признает никогда — это я не иронизирую и не шучу!
Пастернак допил свое вино и аккуратно поставил стакан на столик.
— Если бы вы, Сергей Александрович, были более образованны, то вы бы знали, как опасно играть словом «народ». Был такой писатель Кукольник, о котором, я убежден, вы
— Не боись, Боря! О Кукольнике я знаю не меньше тебя. Но я знаю также и то, что наши потомки будут говорить: «Пастернак? Поэт? Не знаем, а вот траву пастернак знаем и любим». Это касается и вас, и вашей поэзии.
— Браво, Учитель! — заржал Приблудный. — Трава ты, Пастернак. Полынь горькая!
— А что касается молодых советских талантов, упомянутых вами, — Есенин поглядел на придвинувшихся поближе молодых поэтов, — этих, что ли? Безыменский, Уткин… кто там еще?.. Они гвардия бездарностей, которая копытит на ниве русской словесности и потрясает при каждом удобном случае своим евре…
Кусиков опять предостерегающе дернул Есенина за рукав, но тот досадливо дернулся и продолжил:
— Своим… еврейским происхождением. Это банда! Другого слова для них нет. Спаянная и наглая, как в человеческом, так и в литературном поведении… Так и передайте им! Вон они окружили! А ты!.. Ты! Пастернак!!! — Есенин сжал кулаки. — Так Пастернаком и проживешь!
Последние слова показались Пастернаку обиднее всего. Он тоже вскочил.
— А ты не бронзовей!.. Сергей… Александрович, потому что ты не Александр Сергеевич! — крикнул он визгливо и кинул в Есенина скомканный носовой платок, которым вытирал свои вспотевшие ладони.
Этот нелепый театральный жест развеселил Есенина.
— Я так понимаю, ты меня на дуэль вызываешь, Пастернак? — сказал он, оглядывая всех, как бы призывая в свидетели. — Хорошо! Дуэль — это красиво! Я принимаю вызов! Хотя я не Александр Сергеевич.
— Какая дуэль? Ты чего? — растерялся Пастернак.
— Давай на кулаках… Выйдем вон во двор и честно… один на один. Дуэль! Что, обосрался?
Как всегда и везде, толпа, насытившись хлебом, требует зрелищ. Так и теперь, в кафе, публика, с любопытством наблюдавшая скандал, стала подначивать:
— Ура! Дуэль! Дуэль! Пушкин и Дантес! На кулаках! Гениально! Браво. Есенин — Пушкин, Пастернак — Дантес. Трус! Трус! Трус!
— Хорошо! Пошли! — согласился Пастернак. — Ты думаешь, я драться не умею, — храбрился он, пробираясь за Есениным к черному ходу во двор, — но надо и секундантов взять, раз дуэль, а не драка!
— А на хрена нам свидетели? — остановился Есенин. — Хочешь, чтобы завтра в газетах напечатали: «Есенин в пьяном виде избил Пастернака»? Ладно, черт с тобой, бери секундантов… только двоих.
— Что же вы Есенина одного отпускаете? — прошептала на ухо Приблудному одна из девиц.
— Я с тобой, Учитель! — спохватился Приблудный, но Есенин остановил его:
— Спасибо! Не надо, Иван! Я один! Да мне не привыкать. — И, сдвинув шапку на затылок, скрылся в коридоре.
— Если что, я здесь! — крикнул Приблудный ему вслед и, увидев, как человек пять приспешников Пастернака направились во двор, преградил им дорогу.