Есенин

Безруков Виталий

— Глава восьмая, «Конец Пугачева». — Он потянулся к стакану на столике и сделал глоток воды.

Открылась дверь, и вошла Зинаида Райх. Кто-то из актеров услужливо уступил ей стул.

— Спасибо. Извините, я опоздала…

Есенин даже не взглянул на нее, только бросил Мейерхольду:

— Всеволод, потом дашь ей прочесть… Итак, «Конец Пугачева», восьмая глава.

Пугачев:

Вы с ума сошли! Вы с ума сошли! Вы с ума сошли! Кто сказал вам, что мы уничтожены? ………………………………………………………………………. Трижды проклят тот трус, негодяй и злодей, Кто

сумел окормить вас такою дурью.

Появление Райх взвинтило Есенина еще больше. Казалось, не Есенин, а сам Пугачев произносил страшные последние слова:

Неужели пришла пора? Неужели под душой так же падаешь, как под ношей? А казалось… казалось еще вчера… Дорогие мои… дорогие… хор-рошие…

Есенин положил пьесу перед Мейерхольдом и поглядел на притихших актеров. Одни смотрели на него откровенно скептически, даже вызывающе цинично, другие восторженно, некоторые вытирали слезы. Но большинство были испуганно насторожены. Они глядели на Мейерхольда, пытаясь угадать, какую оценку тот даст «Пугачеву». Затянувшуюся паузу аплодисментами нарушила Райх! Ее с готовностью, как по команде, поддержали остальные.

— Браво, Сергей Александрович! — она по-хозяйски, снисходительно улыбалась. — Поздравляю вас с потрясающей работой! Только у вас в пьесе совсем нет женщин. Любви нет! Посмотрите, сколько у нас в труппе актрис прекрасных, а вы их оставляете без работы!

— Не любви, а главной роли нет для Зинки! — ехидно прошептала своему соседу Бабанова.

— Бабанова, что вы там шепчете, скажите! — строго потребовал Мейерхольд. — Скажите, чтобы мы все услышали. И не только Жаров, а я и сам автор.

Бабанова решительно встала:

— Я, признаюсь, отвыкла, что у меня… то есть кому-то в нашем театре интересно мое мнение… Сергей Александрович, это действительно потрясающая вещь, как сказала Зинаида Николаевна… Я бы даже сказала… революционная вещь… то есть ваш «Пугачев» совершает… нет, уже совершил поворот в поэзии и драматургии. Спасибо вам, Сергей Александрович. И если пьеса будет принята Всеволодом Эмильевичем к постановке… готова играть без слов, в толпе.

Все актеры засмеялись непосредственному и искреннему выступлению молодой актрисы и зааплодировали. Мейерхольд недовольно поморщился:

— Вот уже два мнения двух наших актрис. Кто еще? Вы, Гарин? Вы что думаете по поводу услышанного?

Гарин воспринял вопрос мастера как приказ. Он встал и, вытаращив свои водянистые глаза, начал гнусаво:

— Ваш «Пугачев», Сергей Александрович, производит колоссальное эмоциональное воздействие, а может быть, это просто вы, как всегда, захватывающе читаете! Но если честно… очень много лирики и абсолютно нет действия… одни описания природы. И если… поставить, конечно, Всеволод Эмильевич может что угодно гениально поставить… даже амбарную книгу… — (Среди актеров раздались подхалимские смешки.) — Но мне кажется, — продолжал Гарин, чувствуя, что угадал мнение Мейерхольда, — это получится дивертисмент, где актеры станут кто лучше, кто хуже, декламировать есенинскую лирику.

— Лирика?! — сорвался Есенин. — Да знаете ли вы, что человек человека зарезать может в самом наилирическом состоянии?! — но потом сдержался, извинившись: — Прошу вас, слушаю!

— А я все сказал, — струсил Гарин вступать в дискуссию с самим Есениным. Но тут поднялся, не спросив слова, актер Жаров.

— После монотонного и неинтересного чтения Мариенгофом своей пьесы, — начал он осипшим от волнения голосом, — я… меня трясло, когда я слушал есенинское чтение… в особенности монолог Хлопуши… да и пугачевские тоже. Правильно сказала Бабанова — это поворот в поэзии и в драматургии… Я знаю, что

после моего выступления последуют оргвыводы и мне придется уйти из театра. — Все загудели. — Да-да! И все вы это прекрасно знаете! Так вот, я только хочу сказать вам, уважаемый Всеволод Эмильевич! Здесь, — указал он пальцем на есенинскую пьесу, лежащую перед Мейерхольдом, — ваша биомеханика не пройдет. Здесь, как я понял, вернее, почувствовал нерв трагедии, ее суть — в напряженном, постоянном конфликте внутри человеческой души… В постоянных мучениях личности, которая одно целое с природой, с окружающим миром. А ваша театральная система, уважаемый Всеволод Эмильевич, — голос Жарова уже окреп, и он гневно бросал обвинения Мейерхольду, — она просто противопоказана человеческой природе! Вы находите решение, понятное вам одному, и подгоняете под него актеров, превращая их в бездумных, бездушных кукол… и что ужаснее всего, чувствуете себя непогрешимым!

— Может, хватит? Ты с ума сошел! — раздались голоса. — Да как ты смеешь такое говорить!

— Успокойтесь! — Жаров победно улыбнулся. — Эх, вы, все говорят, нет правды на земле, но правды нет и выше. Не такие вы розенкранцы и гильденстерны. — Он отчаянно махнул рукой и вышел из зала, хлопнув дверью.

Выступление Жарова произвело на всех впечатление, подобное монологу есенинского Хлопуши.

Ошарашенный Мейерхольд в наступившей тишине не к месту позвонил в колокольчик:

— Кто еще разделяет мнение ушедшего товарища?

— Гусь свинье не товарищ, — сострил Гарин, желая разрядить гнетущую обстановку.

— Вот он и улетел! — грустно сказал Есенин и встал. — Я понимаю, я читал свою пьесу в конкурсном порядке, когда к постановке предполагаются и другие авторы, — он покосился на Мариенгофа. — Просто Всеволод сказал, что почувствовал какую-то близость «Пугачева» с пушкинскими «Маленькими трагедиями». Ему видней. Я знаю, в театре главную роль отводят, — глянул он вскользь на Райх, — действию, в ущерб слову. А я полагаю, что словам должна быть отведена в театре главная роль. И я не желаю унижать словесное искусство. Мне, как поэту, неприятна подчиненная роль слова в вашем театре. Эта моя пьеса — произведение лирическое, и в ней одна только любовь, — опять глянул Есенин на Райх, — любовь к Родине, к России! И если вы считаете «Пугачева» не сценичным, то я как автор заявляю: переделывать свою пьесу не намерен. Пусть театр Мейерхольда, если он пожелает ставить «Пугачева», перестроится так, чтобы мою пьесу могли увидеть зрители в том виде, как она есть! Все! — Он взял рукопись и направился к двери. Проходя мимо артиста Гарина, он сильно хлопнул его по плечу: — Я тоже улетаю! Адью!

Все, помимо своей воли, дружно зааплодировали вслед великому поэту!

Когда Есенин, не торопясь, уже шагал по любимому Тверскому бульвару, его догнала Бабанова с подругой, тоже актрисой.

— Сергей Александрович, постойте!

Есенин обернулся.

— Ой! Еле догнали вас! Простите! Вот, познакомьтесь, моя подруга… тоже актриса… тоже была на вашей читке.

— Очень приятно! Есенин, — поцеловал он протянутую руку.

— Августа Миклашевская, можно просто Гутя!

— Вы тоже у Мейерхольда играете?

— Нет, я у Таирова… вон там, — кивнула она в сторону виднеющегося сквозь деревья фасада Камерного театра.

— «Играете» — громко сказано… У нас играет только Райх… — тяжело вздохнула Бабанова.

— А у нас Алиса Коонен! — также вздохнула Миклашевская.

И они дружно засмеялись.

— Ну, сравнила… Коонен хоть актриса! А наша… ой, — и Бабанова прикрыла ладонью рот. — Простите, Сергей Александрович! Забыла, что Райх была вашей женой.

— Ничего-ничего, — успокоил Есенин девушку. — Бог с ней! Всеволод сам виноват, избаловал… Царица… в собственном салоне и театре. А вы, значит, у Таирова… Постойте! Я же видел у него «Принцессу Брамбиллу». Это не вы играли?