Есенин

Безруков Виталий

Шнейдеру стало жутко.

— Это я, Айседора! Я, Илья Шнейдер! Есенина здесь нет!

— Неправда! — крикнула Дункан. — Здесь чичаз был Езенин! Тш-ш-ш-ш, — приложила она палец к губам. — Он чичаз там, — указала она на соседнюю комнату. — Слюшай мьюзик? Гармошка! Он играет! Он гений.

Шнейдер, переглянувшись с Ирмой, решительно вошел в смежную комнату и вынес оттуда есенинскую гармошку.

— Успокойтесь, Айседора! Я проверил, там никого нет. Вот только это.

Дункан протянула руки и порывисто схватила гармонь. Та жалобно

взвизгнула, но Айседора нежно обняла ее и, ласково касаясь пальцами кнопочек, стала извлекать из гармони разрозненные звуки:

— А-а-а! М-м-м! А-а-а! М-м-м! Это Серьежьенька! Его душа плачет, ему больно, я знаю! Я чувствую!

Царивший в комнате полумрак, безумный бред Айседоры, звуки гармошки, действительно напоминающие всхлипы ребенка, действовали угнетающе.

— Вы давали ей успокоительные лекарства? — прошептал на ухо Ирме Шнейдер.

— И слышать не хочет, — помотала она головой.

— Налейте из графина воды в бокал и накапайте туда капли. А я отвлеку. Айседора! — бодро сказал он. — Что-то мы давно не пили шампанского. Я предлагаю выпить за скорое возвращение Есенина… Ирма, принесите, пожалуйста! — Пока Ирма ходила за шампанским, Шнейдер подсел к Айседоре на кровать, потрогал ей лоб. — У вас небольшой жар, Айседора! Сейчас выпьете шампанского и поспите!

Ирма внесла бокалы на подносе и протянула, сначала Шнейдеру, указав взглядом на его бокал, а потом Дункан. Они чокнулись.

— Ну, за скорое возвращение нашего дорогого Сергея Александровича! До дна! До дна, Айседора.

Айседора залпом осушила свой бокал.

— Как вкусно! Только немного горчит. — Взгляд ее стал осмысленным. Она отдала бокал и откинулась на подушку.

— А теперь вам надо поспать, — ласково сказал Шнейдер и хотел взять гармошку с кровати, но Дункан вцепилась в нее:

— Не сметь! Это Езенин! Май дарлинг! Май лав! Я лублу Езенин! Лублу! — резко раздвигала она меха, пытаясь играть на ней, как Есенин, но русская гармошка не желала слушаться иностранки. Она не пела, как в руках у ее любимого Серьеженьки, а лишь визжала и стонала басами.

— Серьеженька! Серьеженька, — все более раздражаясь непослушанием этого непонятного для нее инструмента, молила Дункан. Наконец, сдвинув меха гармони, она истошно закричала: «Езенин! Е-зе-нин!»

Но ей ответило только эхо пустого дома. Айседора положила голову на гармонь, и плечи ее затряслись от рыданий.

С глубокой жалостью и состраданием смотрела Ирма на свою учительницу. В это мгновение она ненавидела Есенина. И если Айседора называла его «ангель», то Ирме хотелось крикнуть: «Черт! Дьявол-искуситель с белыми кудрями!» Подойдя к Айседоре, она забрала гармошку:

— Успокойся, Айседора, вернется твой Есенин. — Ирма обняла Айседору, и та положила ее голову себе на плечо. Приемная дочь нежно гладила ее волосы, укачивая, как ребенка.

— Илья Ильич, почему он убежал от меня? — спросила, жалобно всхлипывая, Дункан. — Почему?

— Трудно

сказать, — с готовностью заговорил Шнейдер. — Видите ли, его окружение, то есть так называемые «друзья», а проще сказать, прилипалы, тянут его с собой! Он им нужен, без него они ничто. Свора бездарей! — Он обрадовался, что разум Дункан прояснился.

— Но я же принимала их! Я пила с ними, чтобы только он не уходил! Эти друзья… А вспомните, как тогда они его избили! Вы помните? — настойчиво повторила она, с ненавистью поглядев на Шнейдера. — Что он? Где он? Почему я до сих пор о нем ничего не знаю? Шнейдер, вы только разводите шашни с Ирмой и совсем не занимаетесь моими делами. Думаете, Айседора сумасшедшая и ничего не видит?! Я вам плачу большие деньги! — кричала она. — Идите узнайте!

— Хорошо, Айседора, — обиделся Шнейдер. — Я сейчас пойду и все узнаю, — он повернулся и, уходя, выразительно поглядел на Ирму, незаметно от Дункан повертев пальцем у виска: «Сумасшедшая!».

— Ирма! Ты думаешь, я не поняла, что пила воду с лекарством? — спокойно сказала Дункан, когда за Шнейдером закрылась дверь. — Подай настоящее шампанское. — Она вытерла слезы, встала, подошла к зеркалу, на котором наискосок краснела надпись: «I love Ezenin!» Глядя на свое отражение, она пальцем нежно провела по буквам.

— Сейчас придет Езенин! — Лицо ее озарила счастливая улыбка. — Я чувствую, он рядом!

«Прав Шнейдер, — подумала Ирма. — Она, кажется, и впрямь свихнулась от любви», — но возражать не стала. Принесла бутылку шампанского и поставила на столик рядом с бокалами.

— Мне можно уйти?

Айседора кивнула в ответ.

Ирма распахнула дверь спальной и лицом к лицу столкнулась с Есениным. От неожиданности она закричала, будто увидела привидение, и отшатнулась, повалившись в кресло.

— Ты чего, Ирма? Чего испугалась, дура?! Это же я, Есенин. — Есенин пьяно ухмылялся, стоя в дверях. Пальто на нем было расстегнуто, под ним виднелась порванная рубашка. Шляпа чудом держалась на затылке, из ссадины на лице сочилась кровь.

— Есенин! Серьеженька! — бросилась к нему в объятия Дункан.

Услышав, как истошно завопила Ирма, бегом вернулся Шнейдер, но, увидев Есенина, обрадованно воскликнул:

— Сергей Александрович! Дорогой вы наш! Какими судьбами? Мы вас по всей Москве разыскивали! — залебезил он заискивающе. — Что с вами? Где вы были?

— Потом! Все потом! — отмахнулся Есенин.

А Дункан повисла у него на шее, зажмурив глаза от счастья. Она стонала, скулила, как преданная собачонка при виде своего вернувшегося хозяина, своего повелителя.

— Айседора! Я так скучал без тебя! — страстно целовал ее Есенин. Не обращая внимания на Шнейдера и Ирму, он скинул на пол свое пальто и, подняв Дункан на руки, положил на кровать.

Сквозь полупрозрачный пеньюар он ласкал ее груди, бедра, а Дункан с нетерпением стала расстегивать его рубашку, помогая Есенину раздеться.