Есенин
Шрифт:
— Мать пресвятая Богородица! Спаси и сохрани, Царица Небесная, сына мово Сергея от беды и напасти всякой на чужбине! — И она истово, троекратно, с поклоном перекрестилась.
— Бога нет! Зря крестишься, — хмыкнула Шурка.
— Цыц, ты!.. Комсомолия! — звонко стукнул ее по лбу отец деревянной ложкой. — Я не посмотрю, что ты девка, задеру подол да отшпандорю!
— Полно, отец, дитя она еще глупое! «Бога нет!» — передразнила дочку Татьяна Федоровна. — Жареный петух еще не клевал! Ну, давайте ужинать, картошка, я чай, уже умлела!!.
Катя стала накрывать на стол. Подала
— Все сделаем, как он велит! Учиться так учиться, — твердо сказал Александр Никитич, осторожно прижимая каравай к груди и отрезая каждому по куску хлеба.
— Может, повременим… — Татьяна Федоровна достала из печки чугун с картошкой и, прихватив тряпкой, поставила его в центр стола. — Может, погодим, пока Сережа вернется, а?
— Чего здесь ждать? Жди не жди, все одно: деревня! Ехать надо в Москву, правильно Сергуха пишет!
Он, не вставая, повернулся к иконам и, трижды перекрестившись, скороговоркой прочел «Отче наш». Чтобы не обижать родителей, обе дочки тоже смиренно перекрестились.
— А че, молока нет, что ли? — спросил отец.
— Ой, забыла! — спохватилась мать. — Шурка, слазь в погреб, там на полке в кринке, утрешнее еще осталось. — Пока Шурка бегала за молоком, мать подала глиняные кружки. Разливая всем молоко, она поглядела на Шуркины губы, на которых остался след от сметаны. — Ох, лизоблюдница, — покачала она головой.
По очереди вынимая картошку из чугунка, они стали есть, запивая ее молоком, чтобы не обжечься.
— А когда Сергей вернется с этой Дунькан, тогда и Шурку пристроит, — сказал отец, ласково глянув на младшую дочку. — Здесь что? Одна погибель! Чем тут жить!.. А Катька у нас боевая, как Сергуха! Не пропадет!
— И я с Катькой хочу! Я тоже боевая! — встряла Шурка.
— Остынь! — цыкнула мать. — Боевая… ложкой за столом… да… трудно будет нам теперь без Сереженьки-то! Кать, можа, друг денег даст… этот, ты же его знаешь, отец?
— С лошадиной мордой который? Толя Марьин-граф, кажется, зовут его, — припомнил Александр Никитич.
Катя поперхнулась:
— Анатолий Ма-ри-ен-гоф! — смеясь поправила она отца.
— Ну, Мариенгоф! Хрен редьки не слаще!.. Пришлет он, как же, дождетесь!.. Ты, Катя, с этой подружись, с черненькой, что увивается вокруг Сергея нашего, сходи к нему, — предложил он и, облизав ложку, положил ее на стол.
— Бениславская Галя, что ли? Любит она Сережу, а не увивается! — заступилась за подругу Катя.
— Я и говорю, любит… увивается! — усмехнулся отец, вылезая из-за стола. — Вот она и постарается! Да ты и сама в книжную лавку на Никитской сходи! Скажи: так, мол, и так, дайте деньги за Сергея Есенина! — Он обулся и, прихватив с собой кисет, направился к дверям.
— Пойду на скамейке посижу, подымлю, пока самовар поспеет.
Уже темнело. Далеко за Окой узкой полоской багровело небо. Александр Никитич присел на скамейку. Горький осадок лежал у него на душе. Он с тоской вглядывался в необъятную даль, простирающуюся за рекой, и в этот момент взгляд его как бы пронзил эту громаду расстояния и он отчетливо увидел там, вдали, своего Сергея,
Глава 4
АМЕРИКА
— Лина! Вы не могли бы перевести на английский язык мои стихи? — спросил как-то Есенин, когда они с Кинел остались вдвоем. Айседора в это время вела переговоры со своим импресарио Солом Юроком относительно турне по Америке. Кинел немного испугалась, но, видя, что Есенин абсолютно трезв и его просьба не праздное любопытство, неуверенно пожала плечами:
— Сергей, поймите (при Дункан, зная ее болезненную ревнивость, она всегда звала его только по имени-отчеству), ваша поэзия необыкновенно лирична, и ее музыка заключена в звучании русских слов, в русской фонетике. Мне кажется, она будет коряво, искаженно звучать на другом языке.
— Я прошу вас, Лина! — Он подошел к Кинел и нежно погладил завитки ее русых волос. — Я настаиваю! — Его пальцы уже ласкали ее шею, обнаженные плечи. Есенин давно заметил, что Лина неравнодушна к нему, — когда Айседора приставала к мужу с поцелуями, Лина опускала голову или отворачивалась.
Теперь, чувствуя прикосновения Сергея, Лина испытывала сладкую истому во всем теле. В голове появилось легкое опьянение, ее передернуло от нервного озноба, от непреодолимого желания отдаться ему. Она поглядела в его васильковые глаза, в которых горели озорство и удаль деревенского хулигана, но в то же время было столько райской нежности и наивной доверчивости, что ей захотелось просто пожалеть Есенина, защитить его по-детски уязвимую душу, которую он пытался спрятать за личиной пьяницы и скандалиста. С трудом взяв себя в руки, она мягко высвободилась и отошла к окну.
— Не надо, Сережа! Я не ханжа, но я не могу просто вот так… Не сердись! — добавила она ласково.
Чтобы успокоиться, Есенин закурил и стал прохаживаться по номеру отеля с видом обиженного ребенка, которому не дали сладкого.
— Почему вы хотите, чтобы стихи ваши были переведены на английский? — вернула Лина Есенина к его просьбе.
— Неужели вы не понимаете, сколько миллионов узнают обо мне, если мои стихи на английском появятся? — ответил Есенин с неостывшей страстью. — В России прочитали меня двадцать, ну, тридцать миллионов человек максимум… Деревня сплошь неграмотная. А на английском? Ого-го! — Он широко развел руки, словно хотел объять весь земной шар, и глаза его счастливо засияли.
Кинел, видя его такую неподдельную детскую радость, засмеялась:
— О’кей, мистер Есенин, я буду переводить вас на инглиш, но за качество не отвечаю.
Есенин хотел поцеловать Лину, но вовремя остановился — в комнату как фурия влетела Дункан. Она подозрительно поглядела на мужа и, заметив смущение Кинел, крепко взяла Есенина за руку, усадила его на диван, властно уселась к нему на колени и, обхватив за шею руками, стала ласкаться, приговаривая: «Май дарлинг! Мой Сереженька! Больше не будьешь один! Не можно один! Тут кругом женщины! Баби, как в Москоу!» — ревниво покосилась она на Лину.