Есенин
Шрифт:
— Сюда нельзя, Сергей!
— Мне везде можно! Иуда! Твою мать! — прохрипел Есенин и ударил его ногой в пах. Ветлугин охнул и, скрючившись, присел у стены.
Есенин ворвался в комнату. Картина, которую он увидел, потрясла его. В центре дивана, развалясь и раскинув обнаженные ноги, сидела Дункан, и всю ее эти потные, с длинными сальными волосами евреи целовали своими слюнявыми ртами и лапали, как последнюю шлюху. Сергей задохнулся от ярости:
— Жена! Айседора Есенина — блядь! Моя жена — блядь!
Увидев
— Oh, my darling! Лублу! Езенин! — Она попыталась подняться, протягивая к нему руки.
— Блядь! — Есенин схватил жену за подол и рванул так, что кружевное платье чудом удержалось на ней. — Блядь! — кричал он. — Покажи себя! Свой инструмент! Свою палитру! Демонстрируй, блядь! Они же хотят этого! Ну! — волтузил он Айседору по дивану. — Паршивая сука! Выдра! Свобода американская! Твою мать!
Вбежал Ветлугин и набросился сзади на Есенина, обхватив его руками:
— Ты с ума сошел, Сергей!!! Так: материться! Кругом люди! Дамы!
Есенин затылком ударил Ветлугина в лицо, и тот, заверещав от боли, отпустил Есенина.
— Люди?! Где ты их видишь?! Эти козлы — люди? — наступал он на Ветлугина и, повернувшись, снова заорал на перетрусивших евреев:
— Жидовня! Зачем вы меня пригласили?! Поэзии моей захотелось? Или жену мою?!! Всем кагалом?!!
— Серьеженька, не надо! Я блядь, блядь! — рыдала Дункан, пытаясь остановить мужа. Но это только еще больше разъярило Есенина.
Он пошел по комнате, останавливаясь перед каждым прижавшимся в страхе к стене евреем, вглядываясь в их чужие, раскрасневшиеся, потные лица. Оправдываясь, они что-то твердили на своем языке.
— Изадору Есенину захотелось?! Мойша, ты хочешь?! А может, ты?!! А?! — оскалил он зубы в дьявольской улыбке. — Что же вы забздели?! Вы! Гнездо осиное!! — Когда он увидел вошедшего Мани-Лейба, у него из глаз брызнули слезы. — Мани-Лейб! Я… Я тебя своим другом считал… — превозмогая спазмы в горле, проговорил Есенин, — стихи свои дал!.. А ты меня… этим жидам, жену мою, на растерзание?!!
Появилась Рашель. Мгновенно оценив ситуацию, она незаметно от Есенина вывела плачущую Дункан из комнаты и прикрыла за собой дверь.
— Успокойся, Сергей… это недоразумение! — виновато улыбнулся Мани-Лейб.
— У тебя в штанах недоразумение!! — яростно оттолкнул его Есенин и повернулся к дивану. — Изадора где?! Где Изадора?! — направился он к дверям, но несколько человек преградили ему дорогу.
— Ах так?! Ну глядите, сволочи! — Есенин схватил стул и, разбив им окно, вскочил на подоконник: — Адье, пархатые! — крикнул он и хотел выпрыгнуть, но Левин в отчаянном броске вцепился в него.
— Не надо, Сергей! — истошно завопил он.
Мани-Лейб и все остальные бросились помогать.
Есенина стащили с подоконника и, несмотря
— Ну, распните, распните меня! — бился в истерике Есенин. — Распинайте! Чего вы ждете, вам не впервой! Вам знакомо это, жиды проклятые! Распинайте русского поэта!
Видя беспомощность Есенина, осмелевшая свора евреев обрушилась на него с бранью: «Сволочь! Гад! Русская свинья! Фак you! Потсен тухас! Большевистское отродье!»
— Перестаньте! Мне стыдно за вас, евреи! — вступился за друга Левин, усаживаясь рядом с ним. В наступившей тишине Есенин, глядя прямо в глаза Мани-Лейбу, отчетливо произнес:
— Мани-Лейб, подойди! Ближе! Еще ближе!
Когда Мани-Лейб приблизился, Есенин смачно плюнул ему в лицо. Мани-Лейб в ответ дал ему пощечину.
— Ну, жид ты, Моня! Жид! — попытался высвободить руки Есенин.
— Сергей! Не надо! — попросил Левин. — Ты ведь знаешь, что это оскорбление!
— Жид! — упрямо повторил Есенин, и Мани-Лейб опять ударил его по щеке.
— Жид! — не сдавался Сергей. На каждый удар Мани-Лейба он твердил: «Жид! Жид! Жид!» Когда Мани-Лейб в очередной раз замахнулся, чтобы ударить Есенина, Левин перехватил его руку:
— Пожалей себя, Моня! Скорее у тебя руки заболят и отсохнут, чем ты победишь Есенина!
Эта шутка сняла общее напряжение. Все облегченно засмеялись. Есенин как-то сразу успокоился. Смиренно опустив голову на грудь, он спросил: «Где Изадора?»
— Уехала в отель, я вызвала такси, — сказала, входя, Рашель.
— Развяжите меня, — попросил Есенин. Левин уже хотел развязать, но Мани-Лейб остановил его:
— Нет, Сергей, когда успокоишься, тогда развяжу. Пойдемте, пусть он тут полежит!
Евреи, опасливо обходя Есенина, стали выходить.
— Пить хочу! Пить дайте! — потребовал Есенин. Левин хотел было вернуться, но Рашель решительно выпроводила и его:
— Идите, идите, я его напою!
— Будь осторожна, Рахиль, оно кусается!
— И плюется!
— И fuck you! — кричали евреи, выходя в другую комнату.
Вновь заиграла музыка, послышался звон стаканов и женский смех. Рашель заперла дверь. Налив воды в бокал, она заботливо напоила Есенина и страстно поцеловала его.
— Твое счастье, что руки связаны, — задохнулся от поцелуя Сергей.
— И я не премину воспользоваться моим счастьем! — плотоядно улыбнулась Рашель. Она сорвала с себя платье и усевшись на Есенина, стала расстегивать ему рубашку…
Спустя какое-то время дверь в комнату, где гости продолжали «играть в богему», демонстрируя друг перед другом свободу нравов, отворилась и на пороге появился растерзанный Есенин, а за ним, ступая по-кошачьи, — Рашель. Все остолбенели, ожидая бури. Но Есенин, виновато склонив голову, подошел к Мани-Лейбу и обнял его.