Есенин
Шрифт:
— Оставь его, Айседора! — попросил он примирительно. — Клянусь, все будет по-прежнему: у тебя будет и твоя школа, и театр, в котором ты будешь царить! — Он стал ласкать ее обнаженные плечи. — Все мои деньги я брошу к твоим ногам! Неужели ты можешь перешагнуть через мою любовь? Нашу любовь?! — Он опустился на ковер и обхватил ее голые колени.
— Зингер, ты обладал только моим телом, душа же моя была всегда свободна и тебе не принадлежала… Да она и не интересовала тебя! — Дункан оставалась холодной и неприступной.
— Что за бред?! — взорвался Зингер. — Душа!
— Любви, Зингер! Любви! — загадочно улыбнулась Айседора.
— А любовь — это стремление двух полов друг к другу! Все остальное бел-ле-трис-ти-ка! Выдумка поэтов! Беллетристика, и все! — не сдавался Зингер, приводя, как ему казалось, веские аргументы.
Оттолкнув его, Дункан встала.
— Ты дашь денег, Зингер? — спросила она высокомерно.
Лоэнгрин молчал, опустив голову и обхватив руками колени. Чуда не произошло. Айседора не вернулась к нему. Она провела с ним эту ночь за деньги!
— Ты что, не слышишь, Лоэнгрин? — ткнула она его коленом.
Зингера охватила злоба.
— Я дам деньги, но только если они пойдут на твою школу, а не этому сумасшедшему Есенину!
Дункан молча сорвала с себя драгоценное ожерелье и швырнула на ковер. Сняв ночной халат и не стесняясь своей наготы, стала не торопясь одеваться.
— Ты уходишь, Айседора? — Дункан молчала. — Ты сделала выбор! Ты идешь к нему! Ты гляделась в зеркало?.. Сколько лет тебе и сколько ему? Он бросит тебя, помяни мои слова! В Москве он бросит тебя, но будет поздно! Ты будешь одна… и я уже никогда не приду тебе на помощь!..
Айседора оделась и подошла к зеркалу.
— Одна?.. Ну, что ж! Одна так одна! — Она повертелась, оглядывая себя со всех сторон, расчесала волосы. — После смерти детей мне уже все равно… Есенин из-за меня приехал сюда… Но ему плохо, он не может здесь писать! — говорила Дункан своему отражению. — Ему надо домой, в Россию! В Россию!..
— Ты обрекаешь себя на страдания, — в отчаянии крикнул Зингер.
— Мне не привыкать! — бросила, уходя, Айседора. — Адье!
Есенин приоткрыл глаза. Приходя в себя, долго глядел на бледный квадрат окна. Тяжело, как пудовые гири, заворочались в голове первые мысли: «Утро уже?.. О-о-ой! М-м-м! — попробовал он голос. — М-м-м!!» В горле надсадно першило. Продолжая глядеть в окно мутными глазами, он прохрипел:
— «Месяц умер… Си-не-ет в окошко рассвет… Ах… ты ночь… что ты, ночь, наковеркала?..» — Потом он огляделся. Увидев лежащую рядом, спиной к нему женщину, обхватил голову руками и жалобно застонал: — О-о-ой! О-о-ой! Иза-до-о-ора!.. Эй, Изадора! — Он толкнул женщину в бок, и та повернулась. — Мать честная! Лина? — изумился Есенин. — Ни хрена себе! Ты тут как оказалась?! А?..
Лина закуталась в одеяло до самого подбородка.
— Мы с Сандро увезли тебя… Неужели ничего не помнишь?
— Помню, в ресторане были… — стал припоминать Есенин. — Потом песни на гармошке играл… потом драка… да… бил кого-то! Ой! — простонал он, трогая затылок. — Меня тоже, кажись, били!.. А как здесь оказался… —
— Странно! — недоверчиво улыбнулась Лина.
— Что странного? Это у меня бывает, когда сильно выпью!
Лина стыдливо засмеялась, укрывшись с головой.
— Ты чего смеешься?.. Лина?.. Ведь это беда!
— Ты такой неуемный был ночью!.. «Лина, еще! Лина, еще!» — продолжала она, не снимая одеяла с головы.
— Так это был не сон! — Есенин только теперь заметил, что он голый. — Твою мать!! Надо же! А я думал, ты мне снишься… Мне, бывает, снится, как я с бабой… ну, которая понравилась… вот это да!.. Но было здорово, как во сне!
— Да, было здорово! — Лина, довольная, потянулась. — Отвернись Сергей, я оденусь!
— Не отвернусь!.. Я тебя наяву не видел, какая ты? — пошутил Есенин.
— Ну и черт с тобой! — Лина решительно сбросила одеяло и поднялась с кровати. Она стояла перед ним, спокойная, с умной, чуть снисходительной усмешкой.
— Ну и как? — спросила она вкрадчивым голосом.
Смутное чувство сожаления о чем-то несбыточном и важном коснулось души Сергея, когда он оценивающе глядел на ее обнаженную девичью фигуру, главным достоинством которой была, несомненно, молодость.
— А Изадора где? — спросил он вместо ответа.
— А ее Зингер, когда драка началась, увел с собой! — Лина стала неторопливо одеваться.
Есенин помрачнел.
— Сука паршивая! — прохрипел он, помотав головой. — Ну ладно, это она попомнит! Эх-э-эх! Домой надо ехать, в Россию, в Москву! Деньги только достану! Обещали в Берлине за стихи… И адью!.. — Он откинулся на подушку и, помолчав, осторожно спросил: — Лина, ты… это… ну, в общем, зачем ночью была со мной?
Лина повернулась к нему. Длинное светлое серое платье, узкое в талии, с высоким, закрывающим шею воротником, делало ее высокой и изящной. Красивая голова с вьющимися пепельными волосами. Распухшие от поцелуев губы полуоткрыты, сощуренные глаза озорно блестят сквозь густые ресницы:
— Я слышала. Есенин — неутомимый мужик… как Распутин!
— Че, правда так говорят? — не поверил Есенин.
— Правда, Сергей! Это правда! Я теперь сама убедилась… Ты мужик такой же гениальный, как поэт! — Она смотрела на него с нежной страстью. И чем дольше она глядела, тем сильнее он притягивал ее к себе, сильный, ласковый и грубый, щедрый в своих желаниях, гений, гений! Она хотела отвернуться и не могла, не хватило сил. Присев на кровать, зажмурилась и осторожно положила ему голову на грудь.
— Надо же! Думал, во сне!.. И что теперь? Я в Россию еду… — Сергей ласково погладил Лину по голове.
— «Миленький ты мой, возьми меня с собой, там, в краю далеком, назовешь меня женой…» — пропела она сдавленным от волнения голосом.
— Лина, ты же знаешь, чем кончается эта песня? — Ему хотелось как-то утешить ее, приободрить. — «Все пройдет, как с белых яблонь дым…» Все забудется… Ты встретишь своего единственного… — Теплое чувство благодарности наполнило его сердце. Он потянулся к ней, чтобы поцеловать.